Начни с меня, давай! Может, я увижу маму и папу!

— Это навряд ли, — говорит Орлок, улыбаясь, — честно тебе сказать, детка, после процедуры от тебя вообще ничего не останется: ни здесь, ни за Границей, ни за всеми другими Границами. Если, конечно, мои расчеты верны.

Все так же улыбаясь, Орлок подходит к Нике. Схватив девочку одной рукой, другой он высоко поднимает тяжелый охотничий нож — но, прежде чем лезвие успевает опуститься, Ника делает почти незаметное движение… будто сверкнула серебряная молния, а потом — шипение, струйка дыма, рука Орлока разжимается, колени подгибаются и дважды мертвое тело валится прямо на Марину, которая едва успевает отскочить.

Ника стоит в растерянности, глядя на мертвого с рукояткой боевого ножа тети Светы в груди, и не верит — неужели это я сделала?

Но тут Лева хватает Марину за руку и втаскивает ее назад в круг, потому что снаружи кипит море гноя, зеленоватое, булькающее море распадающейся плоти, из которой на секунду высовывается колено, голень, скрюченная рука, оскаленный в немом крике рот.

— Что это? — спрашивает Марина.

— Упыри, — шепчет Лева, — хозяина больше нет, вот они и распадаются.

— Ух ты! — говорит Гоша.

Четверо друзей стоят, обнявшись, прижавшись друг к другу в самом центре пентаграммы, кругом шипит, булькает, плещется слизь, стекая в бескрайнее море, растворяясь в бесконечной соленой воде, зеленоватое в сине-зеленом, вечно мертвое в вечно живом, и Марина понимает: гниющая плоть, гниющие водоросли — кто различит запахи? Литораль примет все, море примет все, слизнет остатки мертвых жизней, поглотит, унесет в заветную глубину.

А потом Марина поднимает глаза, смотрит на далекий берег и там, у самой кромки прибоя, видит одинокую женскую фигуру, видит самой первой и, боясь ошибиться, не в силах поверить, не говоря ни слова, жестом показывает Леве. И тогда Лева трогает за плечо Гошу, к которому прижимается дрожащая Ника, и говорит:

— Гош, ты, конечно, сам посмотри, но, по-моему, это твоя мама.

Гоша гладит мамино лицо и повторяет:

— Мам, это правда ты? В самом деле? Правда? — снова и снова, а мама сидит на камне, у самой кромки прибоя, почти неподвижно, слабо улыбаясь, — и гладит Гошину руку.

— Ты вернулась, правда? Как это случилось?

Его друзья стоят рядом. Наверное, они улыбаются. Наверняка они рады за него. Гоша ничего не замечает, он снова и снова спрашивает:

— Это правда ты? Ты вернулась? В самом деле? — Но мама молчит, ничего не говорит и только движение руки, слабое, почти невесомое, будто отвечает: да, сынок, это я. Я вернулась. Это правда.

— Я прочитал твою дискету, — говорит Гоша, — ну, то есть мы прочитали. Лева, и Ника, и Марина — мы все это делали вместе.