А они, говорят, иногда на немцев бросаются — после холокоста…

— Кто? Самуилыч? Не, тихий… Да мы права не имеем тебя выпустить, а то пустили бы — зачем ты нам тут?

Человек в погонах тоже стал успокаивать:

— Камеры чистые, новые, только что ремонт сделали… Если что — стучите! — (Эта реплика привела меня в полный ужас — «если что…»!), а Кроля взял со щита блестящий зловещий ключ и подтолкнул меня к коридору, но вдруг остановил:

— Поясок, шнурики есть?

Но Кроля вместо ответа бесцеремонно задрал на мне свитер, пояса не обнаружил, нагнулся и приподнял штаны — ботинки были на цепких мохнатых цеплялках, без шнурков.

Разогнувшись, он немного смущенно объяснил:

— Нельзя, понимаешь, чтоб ремешки или шнурики… Повеситься, задушиться… В карманах есть что? — И, не дожидаясь ответа, полез в карманы, вытащил платок, ключ и нашивку. — Опаньки!.. А это что?.. Фашистский знак, гляди!

А!.. То была одна из нашивок, которыми меня снабдил Фрол.

— Это нет… не фашисты… так, игра… Фрол в кафе давал.

Они рассматривали нашивку.

— Видите, написано «Grammatik macht frei», «грамматика делает свободным»! Это такая партия… там всякие эдакие…

— Лимоновцы? Нацболы? — сказал дежурный, а Кроля спросил:

— Где эта партия? Здесь, что ли? Или у вас, в Фашистии?

— Нет, они тут, около Мавзолея, избили… чистый язык… борьба…

— Отдам полковнику — пусть разбирается, — решил Кроля и указал мне рукой: — Так, вперед пошли!

Он вразвалку повёл меня к камере с номером «3».

Покопавшись в двери ключом, толчком открыл её. Оттуда пахнуло запахом свежей краски, что немного успокоило. Ничего не оставалось, как входить-войти.

В большой свежеокрашенной зелёным комнате с окнами в решетках стоял стол, по бокам — две скамьи, вделаны в стены.

На одной — аппетитная женщина: в яркой помаде, большеротая, с пухлой грудью, в чем-то ярком и коротком, полные коленки изрядно вылезают наружу. Напротив величественно громоздился старик в берете, с синяком под глазом.

— Здравствуйте, я немец, Манфред, учу русского, стажировка…

Баба равнодушно скользнула по мне, но заинтересованно остановилась на свёртке:

— Что там? — а старик отозвался:

— И не старайтесь! Наш язык не поддается дрессировке, как и наш народ!

— Во, завёл шарманку… — Женщина досадливо поморщилась, взяла пирожок.

Старик тоже потянулся было к пирожку, но она ловко забрала себе и второй: — Тебя сейчас выпустят, а мне сидеть еще до хер знает сколького…

— Извольте. Вы не женщина, а баба. Правильно говорят — хамунизм мы построили, а до всего остального руки не дошли…

От старика шёл легкий винный запах. Я решил сесть к бабе, но и от неё тянуло спиртным.

— Меня зовут Манфред, Фредя. А вас?

— А меня — Земфира… А вообще — Алка.

— Не понял, — сказал я.