Выпишу повара, обязательно мегрела из Западной Грузии, вот где родники эти били и лозы дыбом стояли… Мегрелы — лучшие повара… В Восточной Грузии только шашлык, хашламу и лобио хорошо готовят… Он же будет и садовник, и пекарь, и слесарь, и сторож… Хлеб я тоже буду обязательно выпекать свой… Шотиспури…Что? Это такой особый хлеб… Его, по преданию, любил Шота Руставели, слыхали, нет?.. Построю печь, но не для того, чтобы кого-нибудь сжигать, а для хлеба… Знаете, есть анекдот: едет автобус с туристами из Израиля посетить музейный комплекс Дахау…

O, Gott, без Дахау ничего не обходится!

— …вдруг автобус ломается, вокруг никого, водитель не знает, что делать, потом видит — невдалеке крестьянский дом, на пороге стоит бюргер-фермер, трубку курит. Водитель — к нему: «Мы везем евреев в концлагерь, но у нас, к сожалению, с автобусом проблемы. Вы бы не могли нам помочь?» Немец говорит: «Конечно, с удовольствием, но только у меня дома печь маленькая, микроволновка…»… хе-хе… Что-то душновато, может, открыть окно?

Он как-то покраснел, зачесался, рывками открыл окно, после чего мы вышли в коридор, где он продолжал говорить о своих планах развести поросят и ягнят, проложить водовод к серным источникам, о которых читал в Интернете, и создать хор тирольского пения. Не поленился принести из купе наши рюмки:

— Ну, чтобы в этом моём новом доме все ролексы-люрексы и жалюзи-джакузи на месте были!.. Система долби для дебилов! Чистый воздух, яркое солнце, полная чаша!

— Да, в чаще тиши чешут уши ежи и ужи… — понял я и тоже захотел в летнюю баню дедушки Людвига, где так хорошо будет целоваться с Алкой, когда она приедет в Баварию… «Я ей покажу ту скамейку, где ей вставать на коленки… И если дедушка Людвиг тоже захочет отстегивать ей 400 долларов в месяц, я против не буду — пусть… Не противно… Ведь я сам из дедушки, через папу, вышел!»

Вдруг краем глаза я заметил, что в конце вагона возник Исидор — без фуражки и без кожаного плаща, в джинсовом костюме. В одной руке у него была незажженная сигарета. Его качало и носило вместе с вагоном, и он, чертыхаясь, цеплялся и бился о стенки, высоко поднимая ноги, чтобы не упасть.

Я замер, обернулся к окну.