Один процент от них?

— Полтора миллиона, — подсчитала я.

— Правильно, — поцеловал он меня в макушку. — И будем считать, что номинал акции один рубль, но сейчас их рыночная стоимость двенадцать тысяч за штуку.

— То есть полтора миллиона умножить на четырнадцать тысяч… э-э-э, — телефон показал какую-то билиберду.

— Переведи в доллары, — улыбнулся он. — Сильно округляя, полтора миллиона это двадцать тысяч, — диктовал он, — умножаем на двести, то есть на цену за одну акцию.

— Четыре миллиона долларов?! — задрала я голову, чтобы посмотреть на него.   

— За один процент.

А за семь процентов — двадцать восемь миллионов, — легонько стукнул он меня по носу. — И это не рыночная стоимость, а начальная. Ты считаешь Юльку настолько идиоткой, чтобы отдать Алескерову такие деньги? — он небрежно пожал плечами.

— Судя по тому, что она кричала тебе в больнице, для её папаши небольшие.

— На фоне его миллиардного состояния, в принципе, да. И если учесть, что у Алескерова сейчас тридцать девять процентов…

— То есть, — перебила я, снова тыкая в калькулятор, — у него сто пятьдесят шесть миллионов долларов? — я присвистнула.

— На самом деле пакет в тридцать семь процентов, когда Алескеров-старший переоформлял его на сына, оценили в полтора миллиарда.

— Значит у тебя? — я открыла рот.

— Чуть-чуть больше, — улыбнулся он и снизу слегка приподнял мою челюсть.

— Какие-то космические цифры, — покачала я головой. — И чего он хочет, этот Алескеров?

— Как минимум перевес голосов, чтобы продавить решение о выплате дивидендов за прошлый год. Три доллара за акцию — и можно безбедно прожить ещё годик.

Я честно сбилась с подсчётов переводя в рубли.

Больше ста семидесяти миллионов?

— Да уж годик и правда протянет, по серенькому так, особо не шикуя.

— В прошлом году мы приняли решение пустить эти деньги в производство, а именно вложили в разработку нового месторождения. Выплатили только мелким акционерам. Большинство из них работают на наших предприятиях и для людей это не только дополнительный доход, но и лояльность к руководству, и хорошая мотивация не менять место работы. В этом году я надеялся поступить так же.

— А голос — это процент?

— Да.

И фактически голосовали только я, Пашутин, Алескеров и ещё один акционер, у которого два процента, но он всегда за выплаты.

— А остальные? — я снова напрягла извилины, считая в уме.

— В прошлом году у Алескерова было тридцать семь, у меня сорок семь, у Пашутина семь, плюс два, а остальные семь процентов право голоса не имели, так как у каждого из этих мелких держателей акций меньше одного процента.

— Те, которым как раз дивиденды и выплатили.

— Да. Но этом году Алескеров прикупил ещё два процента.