– Пойду объясню… Такси, вывалив на траву маленький чемодан, уехало, забросав нас камешками с обочины.

– Простите, – сказал дед. – Это я звонил. И телеграмму посылал тоже я.

Все развернулись в его сторону. – 3-зачем?.. – Вероника задохнулась.

– Иначе вас могли бы не посадить на самолет. Наверное, томский аэропорт переполнен?

Она нахмурилась. Посмотрела на Сонечку. Та пожала плечами. Такой мелочи они не помнили.

– Еще раз простите, что заставил вас так переживать, – сказал дед. – Но в нынешних обстоятельствах нам всем лучше быть вместе.

– Я… да… а вы кто? – Вероника интенсивно смотрела на него, пытаясь узнать. – Я же вас где-то видела…

– Это ты меня видела, – сказал отец. – Еще до того, как я морду разбил.

Познакомься: мой отец. Зден Рышардович.

– Вероника… можно Вера. Ой, как вы молодо выглядите…

Этот день, последний день мира, тянулся бесконечно. Солнце никак не хотело опускаться, стрелки часов замерли. Небо, затянутое вечерней дымкой, было цвета светлой начищенной бронзы, и на его фоне совершенно сказочно чернел силуэт города: дворцы, минареты, островерхие крыши, исполинские деревья… Небо было таким из-за недавних взрывов в Рангуне и Томске, но вспоминать об этом не хотелось.

Молодых обвенчали в маленькой и очень красивой Святомихайловской церкви, стоявшей на самом берегу бухты. Батюшку, уже запиравшего ворота, ошеломило появление нашей шумной и пестрой компании, где все мужчины имели боевые отметины и открыто носили оружие, а женщины… да что там говорить – наши женщины были просто великолепны. И вопреки всем и всяческим церковным и светским правилам, уступая горячим мольбам как самих молодых, так и родителей, батюшка ворота отпер и обряд произвел…

Теперь мы сидели в кофейне – там же, неподалеку от церкви, – смотрели на закат и негромко пировали. Господин Хачик, владелец этого замечательного заведения, выставлял все новые и новые вина. Похоже, у него имелся свой настоящий погреб.

Многие бутылки были покрыты паутиной и пылью.

Когда он в очередной раз возвращался из погреба, я заметил прислоненный к стойке многозарядный дробовик.

Господин Хачик проследил мой взгляд.

– Мне восемьдесят шесть лет, – сказал он тихо, – но я помню, что моя мама говорила: отец перед смертью проклинал себя только за то, что не купил ружье.

Мне было шесть лет, когда она тоже умерла. Я плохо помню ее лицо, но эти слова я помню. Поэтому у меня всегда было ружье. Сегодня я его достал и почистил.

Говорят, оно может понадобиться.

– Может, – кивнул я. – Даже – наверняка… Я обвел глазами сидящих за столом.

Точнее, за сдвинутыми вместе легкими кофейными столиками. Мишка и Зоя. У них все непросто, но это, наверное, уже не имеет значения. Мать Зои, странная дама: художница-домохозяйка.