Строгий и справедливый руководитель. Сосновскому было немного стыдно, что он все же покривил душой и не сказал Миронову всей правды. На самом деле не опасность угрожает одной из его медсестер. Ограничен Сосновский возможностями, и никак ему нельзя проворонить важный контакт, который возможен у Аминат. А в стенах госпиталя это заметить проще, чем за его пределами. И вторая сторона медали: уверен был Сосновский, что в госпитале есть человек или появится человек, который станет помогать врагу. Вольно или невольно. А скажи правду Миронову! Так главный врач работать спокойно не сможет, если все время будет думать о том, что среди его медицинского персонала есть враг.

Или пособник врага.

— Иди, иди! Чего встал? — Дверь распахнулась, и на пороге появился Матвеев.

Хмуря седые брови, старый альпинист подтолкнул в спину Мирзаканова, заставляя войти в комнату. Гулез вошел и остановился, без всяких эмоций глядя в сторону. Сначала на стену, потом в окно на горы. Шелестов уставился на гостей, понимая, что обстоятельства, которые привели к нему этих людей, довольно серьезные.

Он знал от Буторина, что у Матвеева не было оснований любить СМЕРШ, но он тем не менее отправился спасать Шелестова и его товарищей в горы. И нашел Мирзаканова, и уговорил его каким-то образом идти тоже. И вот спустя два дня они опять заявились к Шелестову без всякого предупреждения. Как будто поступок этот был спонтанным, неожиданным для всех. Максим медленно опустился на стул, глядя на гостей, потом кивнул на стулья у стены.

— Ну, садитесь, коль пришли. Что стряслось? Что за поздний визит?

Горец постоял, потом уселся у стены, сложив руки на коленях.

И опустил голову. Матвеев, не сводя строгого взгляда с молодого человека, взял стул за спинку, с шумом подвинул к столу и сел боком к Шелестову и лицом к Мирзаканову.

— Ну вот, привел я вам этого героя, — сказал Федор Иванович недовольным тоном. — Привел, потому что сам он идти не хотел. Гордость, видите ли, не позволяет, честь не велит. Ему, видите ли, умереть легче, чем вину признать. И мне на старости лет пришлось объяснять, доказывать альпинисту, что такое рука друга в горах, что такое помощь и что такое братство альпинистов.

Альпинисту доказывать!

— Ну Гулез вроде бы доказал все это, — осторожно заметил Шелестов, глядя на горца. — Я ему, как и вам, жизнью обязан. Что случилось, Федор Иванович?

— Говори! — приказал Матвеев. — Клещами из тебя тянуть, что ли?

И Мирзаканов начал говорить. Сначала отрывистыми негромкими фразами, потом его голос стал сильнее, эмоции ярче. Раскрылась душа горца, вырвалось наружу то, что наболело за эти годы.