И вот в назначенный час распахнулась белая дверь с остеклением, прикрытым натянутой на бечевках белой тканью, и в палату вошел главный врач, потирающий довольно руки и улыбающийся, и несколько врачей, чьи пациенты будут осмотрены и опрошены в этой утро во время обхода палат.

— Ну-с, Михаил Юрьевич, — усаживаясь на табурет, услужливо подсунутый одним из врачей, заговорил Александр Борисович, — как мы сегодня себя чувствуем? Поведайте нам с коллегами.

— Болит меньше, пальцами шевелить могу, — с готовностью стал рассказывать Сосновский. — Чешется под гипсом, аж сил нет никаких.

— Ну, голубчик, — рассмеялся врач, — эта проблема легко решается. Давно бы попросили Ирину Васильевну, и она вам школьную линейку нашла бы.

— Правда? — Сосновский восторженно посмотрел на медсестру, замершую у изголовья кровати, как часовой на посту. — Как же я сам не догадался-то! Попрошу, обязательно попрошу.

— Ну, что же, товарищи, — доктор поднялся с табурета, — у пациента Сосновского заживление идет нормально, насколько я могу судить. Болевые ощущения исчезают, покраснений и отеков не заметно. Не заметно, Ирина Васильевна?

Медсестра вздрогнула, как будто ее неожиданно оторвали от мечтаний. Она поспешно заверила доктора, что у больного не замечено отеков и нездоровых покраснений. Похлопав Сосновского по руке, Миронов со свитой врачей удалился. И через несколько секунд его голос слышался уже из другой палаты.

— Вот видите, товарищ Половцева, — жизнерадостно улыбнулся Сосновский, — начальство велело вам раздобыть мне школьную линейку и…

— Я не буду вам чесать ногу, — надула губки медсестра. — Сами справитесь, больной.

— Эх, — вздохнул Сосновский и пошевелил пальцами загипсованной ноги, подвешенной на тросике, перекинутом через блок. — Одиночество, как тяжко ты во младе лет!

— «Во младе лет»? Это что-то новое! — усмехнулась медсестра, поправляя полотенце на спинке кровати, халат на спинке стула. — Пушкин, Лермонтов?

— Сосновский, но Михаил Юрьевич. Чувствуете поэтическое родство?

Серпантин тянулся и тянулся, стелилась под колеса «Виллиса» укатанная каменистая почва. Мотор завывал на крутых поворотах и снова ровно тянул на прямых участках. Буторин, сидя за рулем, все чаще посматривал на приборную доску. Выдержит латаная-перелатаная машина, прошедшая столько дорог, или не выдержит? Температура двигателя ползла вверх. Еще немного, и вода в радиаторе закипит. Шелестов, сидя на переднем сиденье, с интересом смотрел вверх, на техническое чудо: уникальную подвесную канатную дорогу, по которой вагонетки с рудой спускались к комбинату с горного месторождения. Перепад высоты около полутора километров. И эту систему тоже придется восстанавливать.