Она привела в кабинет сонных, полуодетых детей, и они сидели, обнявшись, своим маленьким тесным мирком, среди грозного жестокого мира, где рушились царства, начинали дымиться материки. Под окнами стучали топоры, выкатывали плаху, и с первым рассветным лучом их разлучат. Его поведут на казнь, а она и дети станут смотреть, как кладут на колоду его голову, которую когда-то она целовала в зимней избушке.

– Я тебя люблю. Как тогда, в наши чудные дни.

Человек с лицом, как распаренный помидор, говорил с Новицким о каких-то «Газелях». Покинул кабинет. Но сразу же его место занял другой, узкоглазый, с широкими скулами и маленькими седоватыми усиками.

– А я тебе говорю, Игорь Константинович, что калмыцкие казаки были цветом войска. Мы православные, и ты нас, будь добр, направь в казачью сотню.

– Да что я, атаман, что ли, чтобы вас по сотням расписывать? Доберетесь до места, там и найдете своих.

– Нет, Игорь Константинович, ты нас заранее в сотню направь, хоть донскую, хоть кубанскую, хоть в терскую.

Они заговорили на неясные Кольчугину темы, где упоминались пароли и прозвища, такие как Сивый, Косой, есаул Черноус.

Кольчугин не вслушивался. Старался не потерять возникший в душе звук, мучительный и прекрасный. Не отпустить от себя образ жены, просиявший сквозь мглистое время.

Тот чудовищный 93-й, когда в Доме Советов собирались при свечах депутаты, баррикадники волокли пучки арматуры, гнилые доски, глыбы асфальта, громоздили у подъездов колючие ворохи. Кольчугин с балкона призывал в микрофон к восстанию, двигался в черной толпе среди красных знамен, катил в грузовике к «Останкино», где грохотали пулеметы, вырывая из толпы кровавые клочья. И жутко, чадно горел белоснежный дворец, весь в языках жирной копоти, а танки с моста все били и били, и на белой стене отекала страшная клякса.

Кольчугин бежал из Москвы и в глухой рязанской деревне слушал по радио вести о разгроме восстания, об арестах народных лидеров. В перечне убитых находился и он. Не мог сообщить жене, что жив, тосковал, глушил с хозяином водку. Надрывно и горько пел песню о степных пожарах, о черном грае, заклевавшем ясного сокола. Через неделю, когда отменили военное положение, он вернулся домой. Жена встретила его на пороге, обугленная, с провалившимися глазами. Рыдала, кидалась ему на грудь, обморочно оседала на пол. И снова рыдала, хватая его за руки, боясь, что он снова уйдет.

– Господи, Боже мой! За что же всем нам такое!

С этих пор в ней поселилась болезнь. Исчез черный стеклянный блеск волос, и густо, серым пеплом, выступила седина. Томила бессонница. Часто плакала. Зачастила в церковь. Он с детьми старался ее утешить, замечая, как в ней иссякает сияющее жизнелюбие, очаровательная женственность, восторженная поэтичность.