Он был пуст, из него изъяли память, сердце. Оставалась ноющая душа, которая предчувствовала конец всего. И этот слепящий солнечный свет таил в себе будущий мрак.

У соседней хаты ополченцы, голые по пояс, обливались водой, гоготали, смеялись. По улице, пыля, промчался грузовичок, на крыше был установлен пулемет, пулеметчик промелькнул своим загорелым лицом. В саду, среди яблонь, зарытый в землю, стоял танк, тот, что пригнал Танкист. Ополченцы, маскируя машину, набрасывали на броню срубленные ветки. За изгородью старуха в красном платье, с распухшими ногами, тащила ведро. Было видно, как качаются под платьем ее тяжелые груди. В селе, среди хат, в проулках и садах присутствовала осторожная жизнь, готовая при первой опасности затаиться. На белом пшеничном поле темнел подбитый танк, и в нем разбухали на жаре чернокожие мертвецы.

Но все это не интересовало Рябинина. Над всем нависала мгла, и его тоска сама была мглой, в которой меркла его бессмысленная жизнь.

Он шел по улице, чувствуя на боку нагретый солнцем автомат, обходил мелкие воронки от мин, похрустывал осколками битого стекла. Увидел палисадник, в котором пестрели цветы. И вид этих солнечных цветов привлек его. Он потянулся к палисаднику и стал разглядывать золотые шары, розовые мальвы, фиолетовые и белые астры. Вдруг вспомнил семена марсианских цветов, которые посеял на Саур Могиле. И явилась мысль, что часть этих семян долетела сюда и здесь расцвела.

Они были прекрасны и трогательны, эти малиновые ноготки, сиреневые флоксы, клубящиеся, как пена, гортензии. В цветах тихо гудели пчелы, перелетал медлительный шмель, сладко припала к лепесткам пестрая бабочка. Рябинин тянулся к цветам. В них было спасение от тоски, избавление от надвигавшейся мглы.

Увидел, как мимо клумбы к крыльцу идет женщина в голубом платье. Прозрачный шелк таил в себе светящееся тело, которое колыхалось, словно огонь в стекле лампы. Это была та самая женщина, что взволновала его несколько дней назад, когда Артист играл свои танго и Рябинин хотел пригласить ее на танец, но истошный крик: «Танки»! помешал ему это сделать.

Теперь она шла, опустив глаза, не замечая его. Он чувствовал, как с каждым ее шагом тают драгоценные неповторимые мгновенья, унося ее навсегда. Исчезает возможность какой-то иной, непроявленной, его поманившей жизни. Он оцепенел, видя, как она обходит клумбу, поднимается на крыльцо, чтобы исчезнуть в доме и больше не появиться. И чувствуя, как тают последние секунды, видя, как бабочка перелетает с цветка на цветок, он окликнул женщину:

Она обернулась, удивленно смотрела на него с крыльца. Глаза ее щурились на солнце, и было неясно, какого они цвета. Цвета мальвы, или золотых шаров, или голубых садовых колокольчиков. Между ней и Рябининым была пылающая клумба.