Будешь крепко стараться, научу…»

Медленно гаснущий взгляд, долгий вздох багровыми пузырями… Тело успокоенно вытянулось, почти касаясь дороги, голова свисла на грудь. Лыкаш выронил самострел, отбежал и с тихим воем свалился. Желудок надрывался горькой зеленью, перед глазами плавали пятна.

– Снимем, батюшка стень? – зарясь на верёвку казнённого, спрашивал где-то в другом мире Шагала.

– Чести много! – рычал в ответ Лихарь. – Пусть висит в назидание! Зверьё снимет!

Он стоял на коленях, поддерживая голову Ветра. Ученики вшестером, подсунув ладони, переложили учителя на носилки.

Ветер больше не смотрел на них, не говорил ничего, даже губами не шевелил. Наверху раската, сопровождаемый Порошей, появился Хотён. Гнездарь ждал наказания. Пробе́гал впустую, ещё и отряда не удержал. Он тотчас увидел: его переметчики взяли славу и честь, за коими убежали. Пойманный дикомыт принял кару. На голом теле ещё таял снег. Тёк по древку стрелы.

«Смерти упряжка мчится вприпрыжку…»

Стало тошно и страшно.

Хотён никогда не чтил его другом, так почему?..

Наказания не случилось. Лихарь едва заметил возвращение следопытов. Носилки учителя медленно плыли вперёд, начиная скорбное путешествие в крепость.

Хотён близко миновал недвижного Ворона. Заглянул в лицо под слипшимися волосами. Содрогнулся. Поставил на ноги плачущего Лыкаша. Повёл прочь с проклятого места.

В избе на окраине Твёржи выдался не день – злыдень. У Равдуши с самого утра всё валилось из рук. По воду пошла – ведро с коромысла оборвалось. Стала ткать, основа распалась, уток петлями завился. И горшок на печке долго не закипал. Отвернулась, тотчас потянуло горелым.

Корениха опустила иголку:

– Недосуг мне сидеть, – всплеснула руками Равдуша.

Заметалась пуще прежнего. – Утки не кормлены…

Внучек мигом подоспел из ремесленной. Кожаный запон, рукава у локтей, лицо вдумчивое, деловое… глаза Скварины.

– Уток покорми. А ты, невестушка, сядь.

Равдуша присела на лавку. Сжала руку рукой. Обежала взглядом избу. Голубая чаша в божнице, белые корзинки на полицах… Вдруг хлынули слёзы.

– Со Светелком худо…

– С чего взяла? – нахмурилась Корениха.

– Не ведаю… Душа пополам…

На лице бабки резче обозначились морщины.

– Погоди реветь. Он же, уходя, за стол подержался?

– Правой рукой… и печь в тот день не топили…

Ерга Корениха подсела к ней, обняла:

– И не зашивали мы с тобой ничего.

Утрись, глупая! Всё на добрую дорогу, всё к возвращению.

– Ещё пол три дня не мели, – вроде начала успокаиваться Равдуша, но сердцу просто так молчать не велишь. – Матушка! Он последней ночью гусли строгал! Это же не к добру?.. Не к добру?..

Корениха не выдала, что у самой всё дрожало внутри. Голос прозвучал ровно, сурово:

– Зато хотел Золотые взять, да в спешке покинул. Значит, вернётся.