Вывалить правду – о том, как Белозуб велел зарядить самострелы и развязал пленника, подначивая бежать, – было страшно. Врать про самочинный побег – ещё страшнее. Мало ли что потом наговорит Белозуб. Мало ли что Ознобишка с пытки покажет…

– Повторять вынуждаешь? – спросил Ветер зловеще.

Белозуба внесли в избу с санками, чтоб язвы не вередить. Припав на колени, Ветер вскроил на раненом кожух, отнял повязку… Ознобишин отчаянный удар надрубил ключицу, загнутый коготь влез под кость, разорвав обе жилы, боевую и чернокровную. Ни прижать как следует, ни жгутом затянуть, унимая кровь, брызгавшую прямо под шеей.

Пока добывали огонь, калили железное острие – Белозуб, сперва люто ругавшийся, умолк и уснул. Теперь на восковой груди бугрилась красно-сизая опухоль, в ней вдавленный струп ожога, рука посинела, лишённая кровотока.

– Мы… ну… – кое-как выдавил Бухарка. – Когда…

Белозуб приоткрыл глаз, взгляд был пристальный, суровый.

– Не надобен мне этот нож, кузнец, им меня Ознобишка достанет, – внятно сказал он Ветру. – Беда мне придёт от него, по́лно уговаривать, не возьму!

Глаз вновь померк, зубы лихорадочно застучали.

Раненый мёрз в натопленном доме, оскудевшая кровь струилась отравленная, не было сил очистить её, восполнить. Стукнула дверь, подоспел с лекарским припасом Лыкаш. Поставил короб, торопясь поднял крышку… Ветер посмотрел на него, медленно покачал головой. Взял правую руку ученика, распрямил пальцы. Какие тут мази, повязки, травяные припарки? Под ногтями уже расплывалась смертная синева.

Белозуб облизнул губы, слабо закашлялся.

– От стрелы не убежишь, – злорадно уведомил он Ветра. – Попробовать хочешь? Ну, пробуй, если смелый такой… Ах вот ты как?!

– Очнись, сын! – приказал Ветер.

 – Ты дома. Всё хорошо.

Власть знакомого голоса развеяла наползающий мрак. Что-то изменилось в лице Белозуба, он вздрогнул, зашевелился, обрёл новые силы.

– Отец… накажи меня…

– Накажу, – пообещал Ветер. – Как рану принял?

Бухарка с облегчением хотел привалиться к стене. Пустой взгляд источника заставил поспешно выпрямиться, замереть.

– Я… по велению… – прошептал Белозуб, но снова закашлялся.

Догорела краткая вспышка, неверный огонёк, трепеща, слетел с фитилька.

Взгляд остановился, сердце отмерило последние толчки, успокоилось. Саночки, послужившие раненому последним ложем, обрели чин погребальных.

Ветер с видимым сожалением отпустил его руку, поднялся с колен, сказал Лыкашу:

– Иди передай: их брата поцеловала Владычица. – И заново пригвоздил взглядом Бухарку. – Что язык проглотил? К столбу не терпится? В опалу бессрочную?

После зрелища смерти вид котла в жару, источавшего снедные запахи, показался кощунством. Ознобишу медлили спускать в поруб.