И вторым на вороту́, тоже сыном, если верить чуть расплывшемуся носу и брюху огурцом.

– Лутонюшка… погоди!

На переходах она всегда шла за санями, выдерживая не хуже других. Думала, сдюжит и ныне. Ошиблась. Лутошка уже дважды хотел оставить нерасторопную, уйти налегке: «По следу нагонишь». На третий раз бросит, наверно.

…Чага за руку привела его в малую избу, где, откинувшись на лавке, сидела боярыня – один нож в руке, другой, поменьше, в глазу. Стена большой избы гудела дурным прощальным весельем. Лутошка при виде мёртвой не удивился. Кивнул, деловито сказал:

Гибель Куки словно межу обозначила.

Вот досюда шли шайкой, а дальше всяк за себя. Оплошаешь – сам виноват. Телепеня водил повольников на разбой, сделать мирными выходцами оказался не властен. Кудаш – тот крепкой рукой удержал бы. И за море ушёл, и возвеличился. А Телепеню завтра вновь не послушают. Делёжка, смута, раздор! С чем идти на Киян любимцу свергнутого вождя?

Лутошка без раздумий бросился к сундукам, где хранили общну. Пока Чага стерегла у двери, торопливо закидывал что-то в кузов поверх съестного и мякоти…

Через двор прошли не скрываясь.

На дуру-служанку, тащившую ворох тряпья, никто даже не оглянулся. Умный Лутошка окликнул дозорного у ворот. Повернул в обход тына: проверить ещё двоих сторожей, а то больно долго не появляются…

Десяток вёрст Чага отмахала на звериной живучести.

К рассвету проснулся сынок. Завозился, заплакал, требуя пищи и утешения. Словно в ответ, налилось тяжестью чрево. Лутошка убегал всё дальше вперёд. Неохотно останавливался. Зло ругался, притопывал.

– Вот что, – сказал он, когда Чага, повисая на кайке, вновь его догнала. – Давай ты как знаешь! Умела растворить, умей замесить…

Она смотрела снизу вверх, надсадно дыша.

Без него, без общего кузова куда ей идти?

– Лутонюшка… дитё помилуй…

– Ты ногами запинаешься, а я миловать должен? – удивился рыжак. – Не горазда, вернись.

Рослый, сильный парень, в рукопашной схватке, говорили ей, не дурак. И лыжник завидный. То-то полетит, избавившись от медлительной детницы. Про своё зано́сище в утробе не вспомнит, поди.

Чага хотела спросить его, почему, обнимая, он звал её чужим именем – Маганкой. Не успела, он отпихнул её, повернулся – и только свистнули лыжи.

Впереди горбился скальный нос, дальше в скудном свете ничего не было видно. Бегущее пятнышко на глазах уменьшалось. Метель копила силы к новому приступу, низовой ветер гнал сыпучую морозную пыль. Чага боком, неуклюже сидела в снегу, глядя, как белый прах заволакивает раскинутые лыжи и оба следа, туда и оттуда. Захочешь вправду вернуться, пути не найдёшь.

Плач звучал всё настойчивей, сынишка барахтался. Чага стащила рукавицу, потянулась за плечо, но руки не донесла.