Судорога — это надолго и, как выясняется, во многом объясняется психологией: вряд ли Теге они беспокоят. В этот раз не упала: мужская рука подхватила в движении, возвращая меня на исходную позицию.

Неужели до него дошло?!

— Урод! — ограничилась я емким определением, решив, что не буду метать бисер перед явным хряком.

Откинув голову на стену позади, прикусила губу, чтобы сдержать слезы. Лицо белокожего вплотную приблизилось к моему, алые глаза внимательно всматривались. Потом он молча, наполняя одну пригоршню потоком искр, принялся меня мыть. Плечи, спину, руки, потом его ладонь снова скользнула в меня, очищая и там. Переместив поддерживающую ладонь на мой живот, опустился на корточки и вымыл ноги, заставив меня предварительно раздвинуть их для удобства. При этом он как-то более тщательно и сильно прикасался к телу, то ли массажируя напряженные мышцы, то ли стремясь удостовериться в моих словах. В какой-то миг, надавив на самое болезненное место, заставил меня дернуться и зашипеть.

Резко вскинув голову, белокожий вновь внимательно посмотрел на меня. После чего поднялся на ноги и, развернув меня, поставил по центру очистительной кабинки, прижав спиной к себе.

«Возбужден!» — сразу осознала я, почувствовав его член между своими ягодицами. Ночка ожидается непосильной.

До этого я взгляд специально ниже его груди не опускала, боясь удостовериться в страшной правде — мне в теле Теге не выжить. Сдохну быстрее коня от такой «работы».

А мужчина, рывком наклонив мою голову вперед, принялся промывать мои волосы, нежно подхватывая их руками и подставляя под искрящий сверху поток.

Завершив помывку, мой мучитель, придерживая за плечи, позволил осесть на пол в уголке и принялся за очистку собственного тела. Справился быстро, после чего, хлопком по панели остановив поток искр, подхватил меня на руки и понес на мое «рабочее место» — на спальный пузырь. Надо думать, за продолжением «банкета».

— Ешь, — услышав его слова, неожиданно ощутила в душе яростный протест и, отвернувшись лицом к стене, отозвалась.

— Не буду! Объявляю голодовку! Лучше смерть, чем такая жизнь.

Позади повисло озадаченное молчание, прервавшееся тяжелым вздохом.

— И почему мне так не повезло? — привычно спросил он у себя. — У всех Теге как Теге — молчат и выполняют. А у меня… Голодовка — это ж надо…

Резко развернув меня к себе лицом, сдавил скулы ладонью, вынудив приоткрыть рот. И сразу там оказалась уже знакомая мне трубка со сладкой едой.

— Не знаю, как дождусь замены! — прошипел он.

Я дернулась, стремясь его снова укусить: вот бесит — сил никаких нет! Что ни слово — то меня со всей дури макает лицом в… грязную лужу.

— Ешь! — в приказном тоне прошипел белокожий, не позволяя мне увернуться.