Именно из-за беспрестанного присутствия тени ему порой было сложно приезжать сюда, и работа, на которой ему часто приходилось видеть трупы, никак тут дело не облегчала. Его мучила собственная беспомощность, мучило то, что он ничего или почти ничего не мог сделать для того, чтобы тень прогнать. Он ненавидел общие и никого не утешающие фразы, которые приходилось произносить во время визитов – все эти бессмысленные «держись», «мы с тобой», «не унывай» и прочее. Он думал, сколько мерзавцев и просто ничтожеств живет себе, не зная хлопот, в то время как Вася Селиванов, прекрасный, отзывчивый человек, настоящий друг, на которого он во всем мог положиться, умирает.

И эти мысли сводили Опалина с ума.

В другом конце палаты кто-то закашлялся, потом Иван почувствовал, что его трогает за пальто человек, лежащий на соседней кровати, и раздраженно повернулся. На него умоляюще смотрели огромные глаза, странно выдающиеся на землистом, почти старческом лице пациента. Но в волосах не было ни единого седого волоса.

– Друг, есть закурить? – спросил больной шепотом. – Саркома у меня… помираю. Дай папирос, хоть покурю перед смертью…

Опалин дернул щекой, достал пачку и всю отдал больному.

Тот схватил папиросы желтой, исхудавшей рукой и быстро сунул их под подушку.

– А приятелю-то твоему лучше стало, – шепнул больной.

– Правда? – Опалин так обрадовался, что чуть не вскрикнул.

– Ну. Профессор говорил, организм борется. Можно спичечки? Медсестра – зверюга, – говоря, он улыбнулся, и Опалин вспомнил, что здешняя медсестра была довольно симпатичная. – Спуску не дает, мои отняла…

Иван отдал ему спички и едва не уронил свертки, которые держал на коленях.

Стараясь не шуметь, он наконец кое-как пристроил их на узкой тумбочке у изголовья. Повернувшись к Васе, Опалин увидел устремленный на него взгляд.

– Извини, я не хотел тебя будить, – пробормотал он сконфуженно.

– Я уж думал, ты больше не придешь, – вырвалось у Селиванова.

Иван пустился в объяснения, почему он не мог прийти раньше, и, увлекшись, рассказал товарищу все, кроме предстоящего свидания с Надей. Вася лежал, закинув руку за голову, и о чем-то напряженно думал.

– Дурак я, – сказал он наконец. – Не надо было тебе про Дымовицкого говорить.

Он тебе наплел с три короба, а ты повелся.

– Да ты что, Вася? Дымовицкий мне много полезного сказал…

– Сказал-то сказал, а ты теперь полезешь в это пекло. Знаю я тебя. Слушай, ну неужели ты не можешь подождать, а? Может, дня два-три всего. Ну не хватает у Петровича людей, они все равно тебя обратно призовут. И будешь ловить Стрелка как полагается, вместе с товарищами.

Опалин помрачнел. Он и сам не мог объяснить почему, но ему было важно самому взять Стрелка. Это было его личное дело.