Не какой-то позорный мусорный бак, а особая территория, площадка, куда человек помещает хлеб специально для птиц. Не швыряет в грязь, не выбрасывает, а — кладет. Предварительно разделив на небольшие, удобные фрагменты. Старик говорил, что таких мест раньше было много. Воробьям оставляли хлеб, а снегирям и синицам — куски сала. Яшка сначала не верил, а потом убедился: действительно, есть такие люди, они почему-то думают о птицах и специально дают им хлеб. Просто так. Старик утверждал, что у людей есть такой старый обычай: большой дает хлеб маленькому, сильный кормит слабого. Не только птиц, но и зверей, и других человеков. Якобы, заявлял Старик, люди верят, что если сильный отдаст слабому часть своей силы, то этой силы станет больше у обоих, и у сильного, и у слабого. Молодежь думала, что это выдумки, но когда Яшка нашел окно старухи, он поверил.

Сейчас эта вера снова зашевелилась в нем.

Стены здания грязно-желты, одинаковые прямоугольные окна в несколько рядов. За окнами виден тусклый свет, шевелятся тени, тянутся тяжелые людские запахи, но и хлебом пахнет тоже, и Яшка, уловив дух еды, срывается с места. Терпеть нет сил. Если он не найдет еду, он сядет на окно и закричит, как кричал утром Старик возле человека с сосиской. Угости, поделись, оторви немного! Не дай погибнуть! Что тебе забава, то мне спасение.

За окном комната, там люди, тесно, горький дым сигарет. Сидят, лежат, стоят. Многие жуют или пьют из кружек. Человек стоит рядом с окном, он худой и старый, но старость не мешает ему смеяться. Он курит папиросу и скрипучим голосом рассказывает.

— В семьдесят девятом сломился я. А перед этим — год готовился. Кеды выиграл у одного пассажира — и бегал по зоне. Типа для здоровья. А кумовья очень не любят, когда зэки бегают. Кум вызвал, спрашивает: ты спортсмен, что ли? Я говорю — нет, гражданин начальник, но стремлюсь. Встал на путь исправления. Освобожусь, говорю, сразу запишусь в секцию. «Трудовые резервы», ага. Распорядок не запрещает физкультуру, так ведь?

В глубине комнаты Яшка рассмотрел других людей, они ухмылялись и слушали.

— Ну, кум тоже не дурак был. Смотрит — а глаз у него дурной был, белый — и говорит: если ты чего придумал, я тебя не пожалею, имей в виду. Я говорю: «Понял, гражданин майор». А через два месяца сломился. В грузовик залез к одному расконвойному — и ушел. Все как в песне. Весна, тайга, бегу. Только не один. Тот фраер расконвойный за мной увязался. Бросил машину — и за мной. Двадцать лет, первоход. Дебил дебилом, но отважный. Я говорю: дурак ты совсем, иди обратно. У меня двенадцать лет сроку, и тубик, и зубов нет, мне что сейчас подыхать, что попозже — без разницы, а ты чего? Приключений захотел? А он: нет, я с тобой.