Подумав, мы решили, что на дворе две тысячи восьмой год, тихие благополучные нулевые, и нам, сорокалетним дядькам, обремененным семьями, не пристало бить стекла у банкиров. Тем более что банкиры — люди привычные.

Выходило, что проще и спокойнее платить Вовочке и жене его Лилии.

С тех пор прошло два с половиной года.

— Я никогда никого не кидал, — сказал я, тщательно проследив за тем, чтобы фраза не звучала слишком гордо. — И Вовочку не буду.

— Все когда-то делаешь в первый раз, — ответил Семен.

— Он нормальный парень.

— Не бездельник, — поправил я. — Рантье.

Макаров брезгливо скривился.

— Нет. Он не рантье. Рантье возможны в странах со здоровой экономикой. Получил в наследство от дедушки десять миллионов, положил в банк под пять процентов, получаешь раз в год пятьсот тысяч и на них живешь. Низкая инфляция, стабильная политическая система. А здесь, у нас…

Семен покачал головой.

— Вовочка — не рантье. Это называется по-другому. Альфонс от бизнеса!

Я засмеялся, и сидящие за соседним столом подростки (шорты, щеки, кальян, пиво) обернулись.

— Не смешно, — грубо сказал Семен. — Именно альфонс. Таких можно и нужно кидать. В две тысячи шестом, когда мы познакомились, он был нормальный средний коммерсант. Заряжал картриджи. У него был большой заказчик, какой-то проектный институт, триста сотрудников, сто кабинетов, в каждом кабинете принтер, в каждом принтере — картридж. Раз в месяц этот картридж надо заряжать порошком. Я приходил — у него весь офис был этими картриджами завален. Сидят пять мальчишек, все в порошке с ног до головы, как шахтеры, — и заряжают. Работают, ясно? Пашут! Тут же — Лилия, бухгалтер, мужнины деньги считает… Понимаешь, если у человека собственная жена работает бухгалтером — это круто. Это, блядь, стильно, понял? Это значит, что у человека ни копья на сторону не уходит, все в семье остается. Я прихожу в офис, смотрю на Вовочку, он — на меня, и понимаем оба, что мы хоть и мудаки, мелкие сошки, но — занимаемся делом. А кто занимается делом — того нельзя кидать. Грешно это. Неправильно.

— Да, — сказал я. — Тут ты прав. Он уже не бизнесмен.

— Вот именно! — жарко вскричал Макаров. — Видел, как он похудел? Клянусь тебе, впервые в жизни я смотрю на человека, который был жирным, как свинья, а потом похудел — и мне неприятно! Когда он был жирный, — я его уважал. Теперь он стройный, загорелый, зубы как сахар, а я смотрю на него и вижу, что эта сволочь поправила здоровье за мой счет. А Канары? Это вообще не лезет ни в какие ворота…

— Извини, — сказал я и встал. — В туалет сбегаю.

В московских питейных заведениях уборные устроены разнообразно; я давно уже понял, что именно дизайн отхожего места и есть показатель уровня. Чем концептуальнее сортир — тем приятнее кабак.