На одной из скамеек все-таки сидят: целая команда, звон бутылочного стекла, мат, звуки плевков. Это местное население, братеевские аборигены, американцы называют таких «уайт трэш», но я уважаю трэш-эстетику, в ней есть своя правда, и, когда слышу обрывок разговора, получаю подтверждение: нормальные ребята, свои, не совсем дикие, «…потому что это, бля, не по-людски, — хрипло урезонивает один трэш-мэн другого трэш-мэна, — и не просто, бля, не по-людски, а еще и не по-пацански, это я тебе как пацан говорю, понял? Не просто типа как твой близкий, а как пацан — пацану…»

Мне хочется сесть на соседнюю лавку, запустить пластмассового зверя, чтоб ездил на виду у них, чтоб мы все развлеклись. Например, я попрошу у них закурить, и нажатием кнопки на пульте подгоню вездеход к ногам трэш-мэнов. Они положат сигарету в кабину, и машина привезет груз ко мне. Это будет смешно и сердито. Но вдруг вся компания почему-то снимается с места — сунув руки глубоко в карманы, энергично удаляются, даже не взглянув на меня. Видимо, вызваны друзьями на важное дело — морду кому бить, вступиться за чью-то честь пацанскую.

Остаюсь совсем один, ставлю зверя на асфальт. Нажал кнопку, двинул рычажок — и машинка, громко урча, рвет с места, освещая путь четырьмя миниатюрными, но яркими фонарями.

Вот так, думаю я. Вот так, да.

Колеса большие, с крупным протектором, моторчик на удивление тяговитый. Направляю аппарат прочь с дорожки, на траву, по камням и кочкам, — все нипочем, несется, преодолевая препятствия. Целое ралли, Париж — Дакар, ага.

Совсем один, в темноте, задница намокла, дождь то слабей, то гуще, а я доволен, улыбаюсь. Желтый механизм верещит шестеренками, и мчит, и фары блещут.

Сбоку напрыгивает длинная тень, я пугаюсь, — но это всего лишь собака прибежала полюбопытствовать. Гибкая, сильная, сует морду, интересуется, но держит дистанцию. Собаки не любят движущихся механизмов, но эта — щенок, и вдобавок породистый, выведенный городскими собаководами для городских людей, а такие псины часто имеют генетические дефекты. Я вырос в деревне и знаю, что никакое животное не предназначено природой для жизни в четырех цементных стенах, городские собачки все немного не в себе, и сейчас я не удивлен, а собака, повизгивая фальцетом, продолжает прыгать вокруг игрушки. Двигаю рычаг — механический зверь подъезжает к живому, но живой издает паническое взвизгивание и бросается прочь.

Оборачиваюсь. Подбегает, пыхтя, нечто бесформенное, в спортивных штанах с лампасами. Широкое лицо, жирно накрашенные глаза.

— Ко мне, Маркиз!! Ко мне!!

Он еще и «маркиз», думаю я. Хули уже тогда не император? Или, например, фараон.

— Чего собаку пугаешь?

Это она — мне. Заставляю машинку уехать подальше, разворачиваю. Дискутировать не хочу.