Затем расписалась за ценный пакет. Закрыла за курьером дверь. Поставила на стол две бутылки водки, которые купила по дороге. Пила из большой кружки. Так я стала миллионершей.

В телеграмме сообщалось, что моя тетя Изабелл Ляндрес скончалась такого-то числа в таком-то часу. Ее последнее распоряжение мне отправлено незамедлительно. Подпись И. Сердюк. В пакете — завещание на многих страницах.

Я опоздала. Елки-палки, я опоздала со всем.

Я не простилась с этой несчастной старухой, которая, как выяснилось, любила в жизни только меня. Только как отражение своего идеала — Маргариты-первой.

Я опоздала сказать ей какие-то ласковые слова, которые могли бы стать единственным теплом в ее иссушенной, странной, ни на что не похожей жизни.

Я опоздала уговорить ее отдать все в фонд счастья кроликов.

Я опоздала сделать хоть что-то, чтобы выйти из роли жертвы, которую могут убить из-за несчастных денег прекрасной Маргариты, забыв спросить: не отдам ли я их и так. Чтобы остаться. Чтобы папа был жив. В этом и суть: они не спросят!

Я пьянела, рыдала и скрипела зубами. Это становится новой, дурной привычкой.

Я никак не могла вырубиться.

На меня надвигалось опять то, что никак от меня не зависело, чем невозможно управлять.

Что делал Кольцов? Чем занималась я? Мы ничего не знаем.

Была глубокая ночь, когда я набрала номер Игоря. Он, конечно, спит сейчас рядом с женой. Тем лучше.

— Приезжай, когда сможешь, — сказала я. — У меня такое… На меня свалилось наследство. Я пью водку.

— Хорошо, — ответил он и разъединился.

Это все, что я смогла придумать, — полететь на огонь.

Игорь приехал в шесть утра. Позвонил с дороги, из машины.

Я успела почистить зубы, постоять под холодным душем, выпить две чашки черного, смертельно крепкого кофе.

Голова стала легче и яснее, настроение не изменилось ни на каплю.

Я была переполнена гибельным отчаянием, безумной решимостью и… тоской по страсти. Не страстью, не к нему, а ужасной тоской по тому, что могло быть у нормальной, полноценной и красивой женщины в какой-то другой, безопасной жизни без потерь и смертей.

Он похудел за прошедшую неделю.

Был очень бледным, не успел или забыл побриться. Колючая щетина на щеках, над губой и на подбородке, измученный взгляд запавших глаз — он был похож на беглого каторжника или монаха, свихнувшегося в своей келье от маниакального желания женщины.

Одной женщины.

Замечу, этот человек приехал ко мне из супружеской постели. И я допускаю, нет, я только то и имею в виду, что именно жена его ко мне и послала.

Он смотрел на меня так, как будто действительно пил иссушенным взглядом родниковую воду, которая долго-долго была для него миражом.

— Я даже не догадывался никогда, что можно так скучать по другому человеку.