Я добралась до дома в четыре, пошатываясь под весом покупок. Бекетт уже ушел в ресторан отрабатывать субботнюю смену, но аромат его одеколона все еще витал в воздухе.

Я поставила елку на край стола у окна – позади моих разбросанных рисунков и листков, на которых Бекетт тренировал свои шрифты.

Потом я повесила гирлянды на стену напротив входной двери, от кровати Бекетта до угла, граничившего с кухней.

Солнце уже почти зашло. Я выключила омерзительную флуоресцентную лампу, располагавшуюся посередине потолка, и зажгла огоньки. В сумерках их приглушенное свечение смотрелось очень красиво, как будто у стены танцевали мотыльки.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды летом родители возили нас с Розмари в Пенсильванию на фестиваль мотыльков. И выражение, появившееся на лице Рози, когда она поймала одного из них в ладошку…

Я сделала глубокий вдох, проталкивая воздух в легкие и прогоняя воспоминание из головы. Но на календаре было уже пятнадцатое декабря. Я больше не могла откладывать этот звонок. Это было бы нечестно по отношению к маме с папой.

Я достала телефон и села за стол, на котором лежал мой графический роман.

Точнее, наш графический роман. Наш с Бекеттом.

– И твой тоже, Рози, – прошептала я в сумрак, в котором витали светлячки. В окнах многоэтажки напротив загорался свет. За этими желтыми, теплыми прямоугольниками находились какие-то люди. Готовили ужин, смотрели телевизор всей семьей. Они были полны жизни. Они были вместе.

Я пролистала список контактов. Мой палец на мгновение завис над зеленой кнопкой, но все же ее нажал.

Мама ответила на третьем гудке, и я представила, как она стоит на своей современной кухне рядом со старым дисковым телефоном оливкового цвета, висящим на стене.

Она не хотела выкидывать этот допотопный агрегат, который своим шнуром словно держал ее на поводке, не позволяя отойти слишком далеко и привязывая ее к человеку, с кем она говорила.

– Добрый день, это дом семьи Росси.

– Привет, мам, – сказала я.

Наступила тишина. Мама сделала вдох.

– Привет, милая, – произнесла она голосом, полным эмоций. В нем звучали и облегчение, и любовь, и тихая, ласковая осторожность, всегда появлявшаяся при разговорах со мной. Как будто мама думала, что если не шуметь, то во мне не проснется ужас и очередной панической атаки не случится.

 – Как твои дела?

– Все хорошо. Я в Нью-Йорке.

– Правда? – Ее голос стал на октаву выше. – Что ты там делаешь?

Я рассказала ей о графическом романе и о Бекетте. О том, что после праздников мы собирались нести нашу книгу в большое издательство.

– Им обязательно понравится, милая, – проговорила мама. – Я так тобой горжусь.

Я изо всех сил заморгала.

– Спасибо, мам. Как там папа?

– У него все отлично, хотя он, конечно, расстроится, что пропустил твой звонок.