В знак благодарности могли хотя бы не перевирать мои слова! Разве это так трудно?

Да будь он пьян как свинья, не сказал бы, что не бывает идеальных преступлений. Конечно бывает! И будут. Сколько убийств, изнасилований и злоупотреблений остаются безнаказанными! Да и о следах убийцы он ничего такого не говорил. Нет, следов не было, но догадки кое-какие имелись. И все равно — газетчики вечно приписывали ему слова, которые он не произносил. И пусть он знал, как редки во времена желтого журнализма статьи, основанные на тщательном изучении фактов, он всегда испытывал разочарование, общаясь с людьми, которые ради красного словца готовы были пойти против правды.

Зачем они написали, что полиция не знает, где и кого следует искать? Люди и так уверены, что в полиции работают безмозглые тупицы, которые только зря проедают деньги налогоплательщиков.

— Единственный возможный плюс: преступник почувствует себя в безопасности и расслабится, — бормотал он. — И где-нибудь да оплошает.

Упомянув о срезанных волосах и о пропавших украшениях, журналисты поистине оказали следствию медвежью услугу. Он боялся, что психи всех мастей теперь станут разбрасывать повсюду волосы и цепочки, так что следов и вправду не отыщешь.

Зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, Берт увидел, что звонок от шефа.

— Мельциг слушает, — ответил он непритворно резким и недовольным голосом. Почему его не оставят в покое хотя бы на выходных?

— Что это там в газете написали, Мельциг?

Берт терпеть не мог людей, которые не называют себя, ожидая, что их узнают по голосу. На миг ему захотелось сделать вид, что он не узнал звонившего. Впрочем, он тут же передумал. Также воздержался от ответа, вертевшегося у него на языке: если вы не знаете, что вы читаете, то кто должен знать?

— Понятия не имею, как они пронюхали, — сказал он.

— Мои люди с ними не разговаривали, клянусь!

— Я так и думал. Но хочу знать, кто выдал эту информацию в прессу.

Голос шефа зазвучал примирительно. Он был известен своей способностью взрываться по пустякам и так же быстро остывать.

— Возможно, кто-то из коллег с севера, — сказал Берт. — Или семья Редлеф. Журналисты их буквально осаждают.

Он мог поклясться, что шеф кивает. Почти увидел, как его двойной подбородок колышется и исчезает в жестком воротнике рубашки. Если, конечно, субботним утром шеф сидел в рабочей рубашке.

— А как вообще дела, Мельциг?

Этот вопрос всегда означал поворот к обычной жизни.

— Хорошо, спасибо. Не жалуюсь, — по привычке отвечал комиссар.

«Странные у нас отношения, — думал Берт, — мы изъясняемся стандартными фразами. А вдруг у меня было бы на что пожаловаться? Сказал бы я ему? Или нет? Наверное, ответил бы, что все в порядке».

— Тогда до понедельника, Мельциг.