Жизнь с мужем-алкоголиком оставила на ее лице глубокие морщины. Она за все отвечала и повсюду совала свой нос. У нее были тонкие губы с уныло опущенными уголками. Изредка раздавался ее сухой, отрывистый и безрадостный смех. От нее обыкновенно крепко несло смесью пота и приторных духов.

Он хотел было сорвать со стены листок с ее распоряжениями, но потом оставил как было, побоявшись, что испачкает чернилами пальцы. На улице в лицо ему ударила волна жаркого воздуха, почти такого же спертого, как у него в номере. Придется на ночь включить вентилятор, хотя его шум не даст ему нормально выспаться. Может быть, стоит съездить куда-нибудь, а не сидеть в кафе или в номере? В Кальм. Или в Брёль.

Он решил ехать в Брёль. Там можно и поужинать в кафе у замка, а потом и прогуляться по замку или вокруг одного из озер. С этой мыслью он сел в машину и включил двигатель. Пусть ему приходилось считать каждый грош, машину он не продавал, не желая поступиться свободой передвижений.

Он опустил стекло, хотя в салоне работал кондиционер. Свежий ветер, наполненный ароматом клубничных полей, ворошил ему волосы. Он сделал глубокий вдох. Иногда для счастья нужно совсем немного. Он включил радио. Тина Тернер. Почему бы и нет? И стал подпевать, отстукивая пальцем ритм по рулю. Это помогало забыться.

Скомкав газету, Берт Мельциг швырнул ее на стол:

Комиссар налил себе вторую чашку кофе и вышел в патио, где со стоном опустился на стул. Но едва он сел, ему тут же захотелось вскочить, и он с трудом подавил в себе это желание и остался на месте: надо держать себя в руках, а то так недалеко и до инфаркта, как говорил Элиас — его лучший друг, партнер по теннису и врач.

Нет, Элиас не надоедал ему советами поберечь здоровье, он походя ронял пару слов на эту тему, и оттого они лишь крепче застревали в голове у друга.

— Мы все умрем, — обыкновенно отвечал Берт, тоже как бы между прочим.

— Разумеется. Но некоторые умрут скорее.

В этом был весь Элиас. Последнее слово всегда оставалось за ним.

Берт помешал кофе. Жена и дети уехали повидать ее родителей на выходные, и ему представился редкий шанс подумать в тишине. Но вчера вечером, когда они уехали, он открыл бутылку красного вина. А затем еще одну. И в мыслях наступил разброд.

А теперь еще эта газета с утра пораньше, субботний выпуск. Как будто больной головы ему не хватает.

— Чертовы газетчики, — рычал он, — будьте вы прокляты!

Мысли вслух — дурная, но неодолимая привычка, которой он страдал с детства. Все, кто знал его, особенно коллеги, привыкли, что он разговаривает сам с собой. Если комиссар думал вслух в их присутствии, они без удивления оставляли его одного и ждали, пока он закончит.

— А я ведь к ним хорошо отношусь, к этим пронырам. Я всегда даю им информацию, когда они просят.