— Отвези меня к нему, — прошу подругу, и она понимает, о чем я говорю, без слов везет меня на кладбище, припорошенное чистым снегом.

Мы долго идем по дорожке, вглядываясь в таблички на памятниках. Я купила букет роз у ворот, шипы врезаются мне в пальцы, но я не убираю их. Мне нужна эта боль.

— Там могила его матери, давно умерла. Вот… а, нет, не она.

А я прохожу мимо, так и не взглянув. Я просто иду, вперед. Катя берет меня за руку и тащит к могиле.

— Вот, смотри, здесь.

Да, табличка с его именем. Рядом большой памятник, имя женское. Сашина мама, которая умерла, родив его. Для меня.

До меня доходит, что могила одна, как они тут вдвоем? Катя объясняет, что тело кремировали и захоронили в могиле матери, под плиткой, на которую я опираюсь.

— Почему кремировали?

— Ну… так легче было вывезти… привезти в нашу страну.

Странно, но я ничего не чувствую. Вернее, чувствую жалость к человеку, но он мне будто чужой.

— Он, перед кремацией его отец тест днк сдавал. Он показал, что это сын, — подруга поясняет, а я снова задаю ей немой вопрос — почему? — Так тело было не узнать, там все смято и … так что, только прах.

Вдруг я хочу посмотреть на прах. Трогаю плитку, она поддается, как ни странно. Толкаю ее в сторону, там углубление, и видна урна.

— Странно, так слабо заделали, — хмыкает Катя, — а я была на похоронах и видела, что цементировали хорошо. А сначала еще доски клали, вот эти, — она показывает на короткие деревяшки возле ограды.

— Да это вандалы, кхм, — слышится за оградой, мы подскакиваем от неожиданности. — По ночам лазят, ковыряются в могилах, ищут ценности, а я один не могу за всей территорией уследить.

Пожилой мужчина в черной куртке и шапке-ушанке стоит на дорожке, качает сокрушенно головой. Потом достает из кармана блокнот и ручку, записывает номер места.

— Вы не переживайте, я записал, пришлю работников, они все восстановят.

Мы благодарим служащего, он идет дальше, разглядывая соседние захоронения, наверное, ищет еще нарушения. А я не могу глаз отвести от сияющей на солнце урны. Не выдерживаю, вытаскиваю ее из углубления, и снова не чувствую, что в моих руках то, что имеет прямое отношение к моему Саше. Он сам. Вернее, не он. Кручу резную крышку, хочу заглянуть внутрь.

— Ну что ты делаешь! — прикрикивает на меня Катя, и я от неожиданности роняю урну на снег.

Оторопев смотрим, как сероватый пепел смешивается с белоснежным снегом. Ветерок лениво гоняет скорбную взвесь, уносит прочь ее.

«— Шурка тогда даже в госпиталь попал, нахватался, без маски. Я сразу надел, а он все ржал и пытался снежки скатать, идиот», — я будто слышу, как смеется мой Саша…

Снежный пепел бывает, он был прав…

Я не смогла жить в квартире, уехала в деревню и забылась там на несколько месяцев.