Всё остальное ей могло почудиться, но не это.

Маркус молчал. Он ничего не скажет. Он не станет устраивать сцену.

– Я что-то себя плохо чувствую, – выпалила Онория. Вот это было правдой. Голова разболелась, она перегрелась, и её шатало. Девушке хотелось только добраться до дома, свернуться калачиком и укрыться с головой одеялом.

– Я провожу тебя на воздух, – церемонно предложил Маркус и положил руку ей на спину, чтобы подвести к французским дверям, ведущим в сад.

– Нет, – ответила она, и это слово вырвалось слишком громко и резко. – Я имею в виду, спасибо, но нет.

Мне лучше поехать домой.

– Я найду твою маму.

– Я сама справлюсь, – взорвалась Онория. Господи, она ненавидит звук собственного голоса. Она понимала, что ей лучше молчать. Кажется, она всё время говорит не то. И, кажется, она не может остановиться.

– Ты не отвечаешь за меня, – брякнула она.

– О чём ты говоришь?

Онория была не в состоянии отвечать на этот вопрос, вместо этого она выговорила:

Маркус долго смотрел на неё, потом отвесил чопорный поклон.

– Как пожелаешь, – вымолвил он, и ушёл.

А Онория уехала домой. Как она пожелала. Она получила в точности то, о чём попросила.

Онория оторвалась от нот. Она как раз делала заметки на полях. Особого смысла в них не было, но это занятие дарило ей иллюзию, словно она хоть что-то смыслит в том, что делает, поэтому девушка старалась написать что-нибудь на каждой странице.

Айрис стояла посреди музыкальной комнаты.

– Где же Сара? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответила Онория. Она огляделась по сторонам. – А где Дейзи?

Айрис нетерпеливо махнула в направлении двери:

– Она не появлялась с тех пор, как мы приехали сюда. О ней не беспокойся.

Она ни за что не пропустит репетицию.

Айрис выглядела так, словно она вот-вот взорвётся:

– Ты её где-то видишь?

– Прошу прощения. Я не хотела грубить, но какого дьявола ее до сих пор здесь нет?

Онория с раздражением вздохнула. Разве у Айрис нет более серьёзных поводов для беспокойства? Она-то не выставляла себя полной дурой перед мужчиной, которого, как оказалось, она любит.

Прошло три дня, и сама эта мысль вызывала в ней болезненные ощущения.

Онория не запомнила своих слов в точности. Но она хорошо помнит противный звук собственного голоса, дрожащий и визгливый.

Она помнит, как слова вырывались изо рта вопреки доводам разума. Она поступила совершенно иррационально. И если раньше Маркус считал её своей обязанностью, то теперь думал о ней не иначе, как о неприятном поручении.

И ещё до того, как Онория начала нести чепуху и вести себя столь эмоционально, что любой мужчина справедливо мог бы счесть женщин капризными и взбалмошными существами, она вела себя как дура. Она танцевала с ним так, словно в нём заключалось её спасение.