– А ты, – сказала незнакомка, поворачиваясь, – совсем не изменился. Что, не узнал?

– Надя. Можно Наденька. Или Надежда. Которая умирает последней, – она сидела на кухне, подперев щеку рукой, но и этот, прежде характерный жест не делал ее прежней. – Только я, друг Дима, выжила. Изменилась вот.

Стала такой, как они. Ухоженная, стильная, хищная. Неуловимо похожая на женщину в котиковой шубке. И на домашних тапочках каблуки, правда, протыкают они не кленовые листья, а толстый ковер, но ковру тоже бывает больно.

Ни к чему эти мысли. У каждого своя дорога. И Палыч так говорил. Лучше кофе пить да искать предлог, чтобы можно было свалить отсюда.

– Молока дать? Правда, не знаю, есть ли молоко. Я на кухню редко заглядываю.

Ухоженные руки с лакированными когтями, кольца-перстеньки-браслеты, золоченые кандалы на покорных запястьях. Серьги в ушках. Мертвые глаза. А раньше светились.

– Да ладно тебе, – сказала она прежним голосом. – Тоже мне... герой. Думаешь, у меня были варианты? Нет, конечно, были. Пойти в училище. На парикмахера. Я ведь и пошла. И стояла с ножницами. Ты не представляешь, до чего это мерзко. Капризные бабы, которые думают, что новая прическа решит их проблемы.

И что, заплатив, имеют право мне нервы драть. Химия, от которой руки к вечеру чешутся, а кожа трещит. Жирные волосы, тонкие волосы, сухие и выпадающие, пережженные. Мерзость! И я не хотела купаться в этой мерзости до конца жизни. Подвернулся шанс – использовала. И вот...

И вот она сидит на кухне, шокируя прислугу. Поит кофеем старого товарища и зачем-то исповедуется.

– Ты красивая. И раньше была.

– Ну да. Была. Красивая. Наивная. Влюбленная. Навеки вместе. Счастье до гроба... на кресле гинекологическом мое счастье закончилось.

Что кривишься? Думаешь, сама виновата? Мне все так говорили. А я не виновата. Я ведь по любви... на хрен любовь. Расчет и только расчет. Любовь же... дорогое удовольствие. И не удовольствие ничуть.

Глаза на мгновение вспыхивают и тут же гаснут под покровами ресниц.

– А ты, значит, в ментовке работаешь? Извини, но должна же я была понять, кого Владинька приволок. У него в последнее время вообще крышу сорвало.

– Была невеста. Теперь... бывшая подруга. Прямо как тебе.

Клокочущий смех, от которого мурашки по коже.

– Зачем он тебе? Про какие убийства ты вчера нес? Про каких таких ведьм? Рассказывай, Димочка, я ведь тварь любопытная.

– Не могу. Извини. Пора.

– Да ладно, – мягкие руки легли на плечи, Надькино лицо оказалось близко. – Я ведь нравлюсь тебе? Нравлюсь. И всегда нравилась. Только ты был слишком благороден, чтобы рушить чужую любовь. Но теперь-то...

Запах кофе, духов и сигарет. Волосы-травы, руки-лианы. Вырваться, пока не удушила. Ведьма. Ту, в нарядной шубке, называли ведьмой. И Маняшка теперь такая же.

– Мы поможем друг другу. Ты мне.