Теперь все тело – одна сплошная дрожь. Холодный пот выступает на спине. Во рту – вкус горького кофе и… крови. Я прикусила губу.

— Это все, что ты хотела сказать? — Его вопрос – выстрел в тишине. Он хочет закрыть тему. Заткнуть меня. Как всегда.

Но сегодня – не всегда.

— А ее муж… — я улыбаюсь. — Саша всегда был ко мне подчеркнуто вежлив и холоден."

"— Может, ты была не в его вкусе, — грубо усмехается.

— Вы из разных кобелячьих категорий, — я пожимаю плечами. — Он знал, что не стоит в семье свою похоть…

— Но я не притащил тебе на воспитание левого ребенка, — строго перебивает мен Виталий.

— И в принципе у Вики и Саши как-то все иначе, — я откидываюсь на спинку кресла. — Казалось бы… Тоже кобелина, сволочь, но… хотя бы сейчас он начал иначе смотреть на Вику, а ты…

Горько усмехаюсь.

— Тебя даже могила не исправит, Виталий, — делаю новый глоток кофе.

— Да что на тебя нашло? — он окидывает меня недоуменным и снисходительным взглядом. — Это истерики великовозрастного дитяти Павлуши тебя так впечатлили?

— Радует одно, что я тебя никогда не любила, — тихо и презрительно признаюсь. — Я лишь из-за отца за тебя вышла.

— Тоже мне новость, — скалит белые зубы, которые он вставит себе пять лет назад. — Ты считаешь, что меня это должно расстроить? Впечатлить? Удивить? Я сам на тебе женился из-за договоренностей наших отцов.

В нем ничего ко мне нет, как и не было.

Расстраивает ли меня это?

Нет. Я все эти годы знала, за кем я замужем, но слова Вики меня возмутили.

Он был готов трахать мать невестки.

А как же элементарные приличия и принципы?

Даже у гуляющих мужчин они должны быть.

У Саши они были. Где-то глубоко под слоем дерьма, но были. У Виталия – нет. Никогда не было.

Но зря он считает, что я опять просто заткнусь, а после мою агрессию выплесну на кого-нибудь другого.

Психи моего сына, его метания, его отчаяние… обожгли меня.

— Вот ты продолжаешь считать себя умным и крутым мужиком, — пробегаю пальцем по краю чашки, — но сына-то чужого воспитал.

Теперь в его глазах горит не гнев.

Он растерян.

Его лицо, еще секунду назад застывшее в маске цинизма, обваливается. Щеки опадают. Глаза становятся круглыми, невидящими, как у рыбы, выброшенной на берег.

Он смотрит на меня, но не видит. Видит пустоту. Или – страшную возможность. Рот приоткрыт. Дыхание замерло. Он не может вымолвить ни звука. Ни отрицания. Ни ругани. Ничего.

— Что ты… несешь…

— Помнишь нашего садовника? — я делаю невозмутимый глоток. — Генадий…

Мне двадцать, а ему было сорок. Мощный мужик такой с черными внимательными глазами и всегда потный. Часто работал лишь в одних штанах, и поде его загорелой кожей соблазнительно перекатывались мышцы.

Он меня как-то застал ревущей в беседке за живым лабиринтом.