Она бросает мне через плечо, шипя так, что слюна брызжет:

— Проваливай, пока цела! По добру, по здорову! А то сама потом пожалеешь, шалава!

Полина делает стремительный шаг вперед, подбородок вскинут. В ее глазах — не моя истеричная ярость, а холодный, стальной блеск, точь-в-точь как у Павла, когда он решает сломать сопротивление. Ее голос тихий, но пугает похуже крика.

— Ой, милочка, не на тех напали. За угрозы, даже такие жалкие, у нас принято отвечать. И отвечают жестко. Деревенщина.

Мурашки бегут по моей спине. Вот она, сила. Та самая, что позволила этой хрупкой девчонке загнать в стойло капризных бизнес-волков в отцовском филиале. Теперь у меня нет вопросов, как она это сделала. Она — его копия.

Организатор с милой, заученной улыбкой сует в мою руку маленький белый хлопковый мешочек. Он прохладный, набитый сухими лепестками, пахнет сладким увяданием. Пахнет концом. Рядом появляется Антон. Он тяжело вздыхает, поправляет очки на переносице. По пути он ловко выхватил свой мешочек у другого организатора.

— Поля, — его голос ровный, но в нем слышится сдержанное раздражение, словно он разбирает чужой бардак. — Наше место там, на лестнице. С этими тупыми лепестками. Идемте.

Полина закатывает глаза так выразительно, что это почти хамство. Я фыркаю, прижимая мешочек к груди:

— А твой отец охрану не вызвал? Чтобы старую мешанину скрутить и в мусорку вынести? Было бы логично.

Антон поворачивается ко мне. Его взгляд за стеклами очков — аналитический, усталый.

— Мам, он ради тебя сейчас и старается.

Я заливаюсь смехом. Заливистым, громким, нарочито бесстыжим. Звук разносится по ступеням, притягивая десятки глаз. Интерес, осуждение, предвкушение нового скандала — все смешалось в этих взглядах. Родня Божены багровеет, как один. Чей-то мужской голос вырывается из толпы:

— Бессовестная!

И тут раздается голос моей мамы. Ледяной, отточенный, как скальпель хирурга. Она выходит из дверей ЗАГСа рядом с Марией Николаевной. Моя бывшая свекровь держится с царственным достоинством, лишь слегка кивая в такт словам мамы:

— Бессовестные, дорогой, — мама делает паузу, давая слову повиснуть, — это любовницы в платьях невест. Это аксиома.

Поля фыркает, прикрывая рот рукой:

— Наши бабули в коалицию вступили? А десять минут назад друг друга сожрать готовы были!

Тетка Божены, опьяненная поддержкой кого-то из своих, выпячивает грудь:

— Семье бывшей жены тут не место! На свадьбе! Позор! Убирайтесь!

И тут громко, властно, раздается голос Игоря Ивановича — старого партнера отца и Пашиного отца. Он стоит чуть поодаль, попивая воду из пластикового стаканчика:

— Не место? — Его смех грубоватый, уверенный.