Врачи… — она качает головой и глотает, — …ничего не обещают. Никаких прогнозов. Просто… ждем. — Она отводит взгляд в стену. Голос даже не вздрагивает, — сейчас важны первые часы…

У окна папа резко оборачивается. Его лицо хмурое, резкие складки у рта кажутся вырезанными ножом. Взгляд жесткий, направленный на Павла.

— Высокий риск полной парализации, — говорит он четко, отчеканивая каждое слово. — Будь готов.

Паша бледнеет так, что кажется, вот-вот рухнет. Мускулы на его скулах резко выступают, кадык дергается. Он вскакивает с колен, отшатываясь от кресла матери, как от чего-то раскаленного. Прижимает сжатый кулак ко лбу, закрывая глаза. Плечи вздрагивают. Дышит шумно, прерывисто.

— Паш… — шепчу я и подхожу. Обнимаю его за плечи, прижимаюсь щекой к его напряженной спине. Чувствую, как дрожит все его тело. — Все будет хорошо. Держись. Все будет… хорошо, — слова кажутся такими пустыми, такими жалкими в этой ледяной комнате.

Папа хмыкает, коротко и резко.

— В нашем возрасте, Мира, фраза «всё будет хорошо» звучит как злая, неуместная шутка, — бросает он, и в его голосе — горечь и собственная, запрятанная глубь, боль.

— Александр! — мама вскипает, ее голос звенит, как надтреснутый хрусталь. Она встает с дивана. — Немедленно замолчи! Хватит здесь жуть нагнетать! Ради Бога!

Паша резко отстраняется от меня. Его глаза мечутся к двери, потом к матери, снова к двери. В них – паника загнанного зверя, потребность бежать, спрятаться, перевести дух.

— Мне… нужно побыть одному. Минутку. Просто… минутку, — выдыхает он, голос хриплый, сдавленный.

Он делает два шага к выходу, его движения скованные, резкие. Потом оборачивается.

Замирает и смотрит на меня.

В его взгляде – извинение, страх, отчаяние. Он возвращается. Быстро. Его руки – большие, теплые, слегка дрожащие – обхватывают мое лицо.

Ладони шершавые. Он целует меня в лоб. Крепко, порывисто. Губы его сухие, горячие.

– Я… скоро, – шепчет он прямо в кожу моего лба и вырывается прочь, почти выбегает из комнаты.

Дверь за ним захлопывается с глухим стуком."

"Мама проплывает мимо меня, ее каблуки снова цокают по полу. Она садится на край дивана напротив мамы Павла, поправляет складки юбки на коленях с отточенным, ледяным изяществом. Поднимает подбородок. Ее взгляд – острый, оценивающий – скользит по лицу моей бывшей свекрови.

— Ну что, Мария, — говорит она, и в ее голосе – притворная легкость, за которой прячется стальное лезвие. — Довела-таки мужа? Да?

Я аж вздрагиваю от возмущения.

— Мама! – шиплю я. – Как можно?! Сейчас не время для твоих шпилек! Поддержать надо, доброе слово сказать, а не…

— Вот чего ты лезешь?, — тихо, но отчетливо перебивает меня Мария Николаевна с привычной ей издевкой. Она поднимает на меня взгляд.