Он скрывает то, что и должен, — тело, пробывшее в теплой комнате не день, не два. Удерживает смрад, трупных червей и мое отчаяние. Я провожу ладонью по краю крышки. Смогу ли я тихо сдвинуть ее, а потом вернуть? И… о том ли спрашиваю? Я ведь верю моему Вождю. Верю, я не Бесшумный Лис, погрязший в гордыне. И если эта вера — что-то большее, чем безумие, если она почвенна, неосторожный поступок погубит. Не только меня.

И я отступаю с потупленной головой. Как мог я вообще помыслить…

— Верный выбор, Белая Сойка. Ты был во вздохе от гибели.

— Что. Ты. Желал сделать с ней?

Речь вкрадчива и ровна, но глаза мертвой птицы жгут костры в моих зрачках, и мне не отвернуться.

Я знаю: вороново ослепление — излюбленное наказание Злого Сердца. Знаю: мой старый учитель, Зоркий Следопыт, подвергся за что-то именно ему и именно тогда — уже без глаз — получил это имя, под которым был прощен и дожил жизнь. И знаю: я ничтожен в сравнении с ним, я слаб, слепота лишит меня всего.

— Ничего, Вождь. — Бессмысленно молить о пощаде; язык заплетается; я силюсь только не упасть. — Клянусь, ничего дурного.

— Никто не смеет ее тревожить, когда она так хрупка! — Это не рык, а рев.

 — Никто!

— Я не смел бы. — Его крик похитил мое дыхание. — Я никогда не посмею…

— Никогда?.. Что же с тобой ныне?!

Как болят глаза, еще немного — и кровавая слизь исторгнется из них. Слезы вскипают, хуже самих их только то, что Вождь видит мою слабость, видит так близко. Я никогда, даже мальчишкой, не был жалок перед ним в своем немом почтении. И никогда не буду.

— Ныне меня обуял страх, мой Вождь. — Вздох сиплый, но голос пока верен. — И сомнение. Неужели ты не прощаешь их тем, кто может вовремя с ними совладать? Я убил обоих этих зверей с первого выстрела.

Я буду предан Ей, как Тебе.

И я улыбаюсь, хотя перед левым глазом уже плавно поднимаются клубы розового тумана.

Он не успевает закончить. Глазницы ворона гаснут. В тишине, где осыпается хрипами только мое дыхание, вдруг раздается отчетливый стук, один-единственный, как кулаком по камню. Больше ничего, но Вождь…

Пальцы его соскальзывают с моих плеч. Судорога пробегает по лицу, сменяется блеклой улыбкой, но тут же исчезает и она. Я оглядываюсь, чтобы поймать вспышку — зеленую, как наше дневное небо.

Вспышка — у Обезьяны в глазах.

Я жду, что Вождь немедля ринется к Саркофагу, но мы по-прежнему лицом к лицу Он где-то далеко в собственных мыслях, и вспышки — повторяющиеся, колеблющиеся, — словно ускользают из его сознания. Почему?..

Окутанная голубым светом ладонь ведет по моим глазам, осушая слезы; потом еще раз — изгоняя боль; наконец, в третий, — рассеивая туман. В горле сухо, колени дрожат, но я не опускаю головы. Слова стоят дорого. Слишком дорого, зная, что мое наказание было заслужено.