Стоит ли удивляться, что душа его монстра была калечной, не похожей на порождения Лиса и Койота? Что создание взбунтовалось против создателя и отомстило, лишив его всех, кого он любил? Я нашел пулю, терпи.

Вождь отстраняется, стирает кровь с пальцев, берет щипцы. Невольно я зажмуриваюсь, стоит им раздвинуть края широкой, намного больше металлического шарика, рваной раны.

— Бледнолицый умер. Ничего не исправил. Но я не таков.

Плоть будто дерет зверь, и я срываюсь на вопль. Боль приходит в движение, расползается, крепнет, но вдруг истаивает с сухим стуком. На стол только что упал окровавленный, склизкий кусочек расплющившегося металла, — ядовитое семя, принесшее столько страданий.

Едва глянув, я запрокидываю голову, дышу глубже, силясь сдержать рвоту и невольные слезы.

— Молодец. — Слышу одобрительное хмыканье. — Но примера молодым воинам бы не получилось. Мои уши ощутили твой вой. Зато осталась малость…

— Мне лучше, Вождь, благодарю тебя. — Открыв глаза, вижу на руке только слабый след. Рану заживили полностью, в отличие от ран многих в больничной башне: тем воинам предстоит еще подождать, пока дело довершат целебные повязки.

 — Теперь, если я помню верно, ты хотел о чем-то поговорить. Едва ли о книге.

Он, перестав потирать взмокший лоб, плавно выпрямляется. Идет к очагу, окунает щипцы в сосуд с остатками кипятка, аккуратно обмывает. Вернувшись, обтирает тканью, оборачивает другим ее куском и уносит вместе со ступкой, связкой кореньев и большим ножом. Я остаюсь один.

Она. Жанна. Сколько меня растили, прививая ненависть, как к этому имени, так и к той, что его носит? Сколько пугали ею в отрочестве, если я дурно вел себя? Сколько мне, молодому воину, сулили милостей, если однажды я принесу Вождю голову этой девочки в белом, Исчезающего Рыцаря? И все — ложь; даже не тень, а тень тени.

Все в один вечер окровавленными руками выдрали из моего рассудка, заменив простыми словами. Любимая. Невеста. Жена. Последнее не успело сбыться, вражда продолжается, по нам стреляют пулями. А невесты нет. Она в Саркофаге, она — прах, я видел сам, какая она лежала в каменном плену, какая гниль покрыла ее, пощадив только лицо и горло. Я видел… ведь видел?

Очень медленно я поднимаюсь, взяв банку с тлеющим цветком.

Меня снова влечет в единственную точку комнаты, теперь эта точка — не перед зеркалом, а перед тонущей в тени гробницей. Лик Белой Обезьяны против моего лица. Ныне — оглядев ее зорче, не ослепленный ужасом, как впервые, — я различаю, что черты тонки, а в формах головы, плеч, бедер — гармоничная округлость. Я не застал род светочей, но видел других «звериных» женщин. Они именно таковы: плечистые, безгрудые, но плавностью отличны от мужчин.

Я не знаю, зачем шепчу в пустоту, зачем прикладываю к шершавому камню ладонь.