То есть одновременно с тем, в кого, собственно, я и влюбилась.

Да. Влюбилась. Втрескалась, втюхалась… - какие там еще есть синонимы слову, которое означает болезненную необходимость находиться рядом с человеком, вне зависимости от его возраста, поступков и отношения к тебе?

– Пойду, наверное… – пробормотала я – затянувшаяся пауза была куда красноречивее слов.

Щелчок на дверце дал мне знать, что нет – не пойду.

 – Семёнова… – Виктор Алексеевич потер пальцами переносицу, и я заметила, что пальцы у него дрожат. – Ты… ничего… ни с чем… не перепутала?

– Виктор Алексеевич… – я и сама услышала истерические нотки в своем голосе.

– Выпустите меня, пожалуйста! Я не могу больше…

– Замолчи! – рявкнул вдруг он и шумно выдохнул, стараясь взять себя в руки. – И послушай меня. Тебе восемнадцать лет, дурочка…

Девятнадцать… почти – чуть не поправила его я, но вовремя сдержалась.

– В твоем возрасте… Ох, Семёнова… Клянусь, я бы влюбился в собаку, если бы она сделала мне то же, что я сделал с тобой. Понимаешь, о чем я?

– Не бывает любви в восемнадцать лет! Похоть, страсть – называй это как угодно… Я ненароком разбудил в тебе весь этот… вулкан и готов бить себя за это по голове…

– Вы совсем меня не любите? – неожиданно даже для себя спросила я.

Он будто словами захлебнулся.

– Просто скажите… – отвернувшись, прошептала я. – И выпустите меня.

Он еще немного помолчал – тишина, нарушаемая только нашим дыханием и щелчками – это я периодически дергала ручку, пытаясь выйти. Но дверца машины все еще была заперта.

 – Начнем с того, что мне не нравится, когда ты флиртуешь с парнями, – сказал он спустя целую вечность. – И я не хочу больше видеть тебя рядом с Гончаровым.

И ваш… проект не приму.

Бодрой рысцой мое сердце поскакало в разноцветные дали.

Повернувшись, я осмелилась, наконец, взглянуть на него.

Господи, как же понять-то… – ведь совсем же непроницаемый… только мое отражение в его глазах и вижу – заплаканная, красная, растрепанная дунька из села…

Он вдруг моргнул, выпрямился в кресле и завел машину.

– Поехали, проветримся. И давай про любовь пока не говорить.

Ехали мы достаточно долго, чтобы я пришла в себя, вытерла слезы и начала задаваться вопросом, куда он меня везет.

Потому что в моем представлении «проветриться» намекало на прогулку под ручку по какой-нибудь набережной.

А не целенаправленная и уверенная езда неизвестно куда, практически без разговоров по дороге.

Будто предугадав, что я сейчас начну задавать вопросы, Знаменский включил радио.

Играло что-то современно-похабное, он чертыхнулся и переключил канал.

Новости – опять не то.

– Поищи что-нибудь… – он неопределенно махнул рукой. Было такое ощущение, что он пытается занять меня, хоть чем – лишь бы молчала. А заодно и себя тоже.