Кажется, зашипел. Или показалось? Господи… она окончательно сошла с ума. Или стала ведьмою?

— Вот и умничка, — волос коснулась теплая рука, от которой веяло силой и такой знакомой, так Стасю бабушка гладила, по вечерам, когда волосы распустила, разобрала, расчесала деревянным гребешком. И одевши в ночную рубашку — а взрослая Стася терпеть не могла ночных рубашек — отправляла в кровать.

Укрывала теплым пуховым одеялом.

— …по-над водою, по-над землею ветер гуляет… — слова сами всплыли в памяти, и Стася произнесла их онемевшими губами. А потом облизала губы. — Ветер зло носит, прочь уносит, через море, через край… на остров ледяной…

Дурбин больше не хрипел.

Лежал, распахнув глаза, уставившись в потолок, и Стася не могла отделаться от ощущения, что взгляд у него неживой. Что она своим лечением не помогла, а вовсе даже наоборот.

— …стоит скала о семи столпах, о семи вратах, о семи цепях… — заговор подхватила старшая ведьма, разжимая руки, и за нею вторая.

Тоненько всхлипнула та, что держала Дурбина за руку.

И голос её звонкий окончательно заставил Стасю поверить, что все-то происходит на самом деле:

— …стоит гроб ледяной да в пещере слюдяной…

Только… какая-то неправильная.

Стася всхлипнула и стиснула кулачки, надеясь, что все-таки не расплачется. Что… она перевела взгляд на таз, в котором расплывалось черное пятно и отстраненно подумала, что воду на землю лить нельзя, а в колодец и подавно. Что надобно к болоту сходить…

…или в огонь кинуть?

Волосяной ком еще шевелился, но вяло.

— Огонь, — Стася услышала себя словно со стороны. И поднялась, правда, колени дрожали, и руки тоже дрожали и… Баська помогла.

Подхватила, потянула, на ноги помогая встать.

— Надобно в кровать отнесть. А то еще спину застудит. Папенька мой одного разу так от и застудил, поспал на камнях, теперь от мается…

В руки Стасе сунули очередной резной ковшик, до краев наполненный пахучим варевом, которое оказалось горячим и сладким, и вкусным до того, что Стася остановилась, лишь ковшик осушив.

— От так, — Маланька его забрала и на подруженьку глянула победно. — Маменька моя, когда притомится, завсегда малиновый лист велит запарить, если с вишневыми ветками да мятою.

— Еще чабреца неплохо бы…

Стася закрыла глаза.

Рот тоже открыла, хотела что-то сказать, но так и не нашла подходящих слов. Наверное, все и так понятно было. Баська же, глянув на того самого огромного мужика, который стоял за спиною пухлой женщины, велела:

— Бери его и неси. Я покажу куды… и помыть надо бы, а то измазался весь, глядеть страх… правда, не понять, чего он такой?

— Это пудра, — ответила ей молоденькая девушка, тоже поднимаясь.

И руку Дурбина отпустила.

И покраснела густо-густо.