— Мать-и-мачеха, — сунула Маланька пучок мягких листочков. — И ромашка…

Ромашка — хорошее успокоительное, это Стася помнит, правда, валериана лучше, но…

Вот так, девонька, смотри… соленая вода от всего спасет, от глаза дурного, от мысли недоброй, от…

Бабушкин голос раздался в ушах. И Стаська зачерпнула горсть соли, сыпанула в горячую воду. Добавила ромашку и лист мать-и-мачехи. Подумала еще, что лучше бы цветком, да только время собирать мать-и-мачехин цвет вышло.

Но ничего, и так сойдет…

В руки сунули мешочек.

И никто-то не удивляется, даже сама Стася, хотя за собою подобного она прежде не замечала.

Вода же в тазу менялась, набираясь силой, будто она, Стася, мешала не запаренные травки, а нечто куда большее. И рука чесаться перестала.

Она зачерпнула ладонями воду, которую вылила на грудь Дурбину. А тот сказал:

— Эт-то н-не научно.

И главное последнее слово выговорил четко, с явным возмущением.

— Ишь ты, — восхитилась женщина в темном наряде. — Крепкий, однако…

— А я тебе, Элечка, говорила, что тут, в провинции, всяко интереснее, — ответила вторая, озираясь с немалым любопытством.

Правда, это Стася отметила и вновь забыла.

Сила в руках её сворачивалась клубком, солнечным светом, ветром весенним, землею сырою, из которой корни соки тянут.

И как было удержать её? Никак. Стася и выпустила. С водой. Наверная, та была все-таки горячею, если Дурбин зашипел, выгнулся дугою, подняться даже попытался.

Та, что говорила первою, опустилась у головы, а другая за ноги взяла. Придавили к полу. И старшая, глянув на Стасю, велела:

Стася хотела было спросить, что тащить, но тут увидела, как из груди выползает тонкий черный волос. И, преодолев отвращение, схватила за него.

Холодный, живой, неудобный. Ворочается, так и норовит вырваться, и Стасе бы отпустить, потому как прикасаться к этому вот противно до крайности, но она тянет.

— Потихоньку, полегоньку…

— …за землею, за водою, по-за темною травою…

Этот шепоток окружал Стасю, заполняя все-то пространство, вытесняя прочие звуки. И пусть губы ведьмы — а теперь Стася не сомневалась, что вот эта женщина с сухим строгим лицом самая настоящая ведьма — почти не шевелились, но голос её Стася слышала.

Дурбин раскрыл рот и закричал. Правда, этот крик существовал где-то вовне…

— …девица идет безглаза, безмолвна… волос долог, путь короток…

И… кажется, конца этому не было, а Стася устала.

Она ничего-то, почитай, не сделала, а все одно…

И снова льется вода на грудь, заставляя волос-червя дрожать, ворочаться, выползать из ставшего столь неудобным убежища.

В какой-то момент этот волос, натянутый — еще немного и порвется — вдруг ослаб. А после скрутился клубком черноты.

— Сюда кидай! — Стасе сунули таз с остатками варева. — Давай, девонька… уже почти.

И клубок плюхнулся в зеленую воду.