Почти все очарование маленькой деревеньки, где он так часто бывал в последнее время, заключалось в том, что там его никто не знал. Девушке, которой он вскружил голову, Дориан говорил, что беден, и она верила. Как-то раз он признался ей, что большой грешник, а она лишь посмеялась и ответила, что грешники всегда очень старые и уродливые. Какой дивный у нее был смех! Словно трель дрозда. Как хороша она была в своих ситцевых платьях и шляпках с широкими полями! О жизни она не знала ничего, зато у нее было все, что потерял он.

Когда Дориан добрался до дома, слуга его ждал. Он отправил Фрэнсиса спать, разлегся на кушетке в библиотеке и задумался о том, что говорил тем вечером лорд Генри.

Неужели и правда никто не может измениться? Его охватила острая тоска по непорочной чистоте своей юности — ало-розовой юности и бело-розовому отрочеству, как однажды выразился лорд Генри. Дориан знал, что запятнал свою душу, извратил ее пороками и болезненными фантазиями, что оказывал на других дурное влияние и упивался этим. Из всех людей, с которыми сталкивала его судьба, Дориана Грея ждало самое светлое и блистательное будущее, однако он безжалостно втоптал его в грязь. Так ли все непоправимо? Неужели надежды нет?

Что за чудовищный приступ гордыни и гнева его обуял, когда он осмелился пожелать, чтобы портрет нес ношу прожитых им дней, а сам он сохранил в неприкосновенности весь блеск вечной юности! Из-за этого все его беды. Лучше бы каждый грех приносил с собой неизбежную и мгновенную расплату. В наказании присутствует очищение. Не «прости нам грехи наши», а «покарай нас за грехи наши» — вот с какой молитвой человек должен обращаться к всеправедному Богу!

Зеркало в причудливой резной раме, подаренное лордом Генри много лет назад, стояло на столе, и белоснежные купидоны все так же заливались смехом. Дориан взял его в руки, как в ту страшную ночь, когда впервые заметил перемену в роковой картине, и всмотрелся в полированную поверхность безумным, затуманенным слезами взглядом. В свое время некто любивший его без памяти написал ему страстное письмо, которое заканчивалось такими идолопоклонническими словами: «Мир уже не тот, потому что тело твое из слоновой кости и злата! Изгибы губ твоих творят историю». Фраза всплыла в памяти, Дориан повторял ее снова и снова. Вдруг собственная красота сделалась ему ненавистна, он швырнул зеркало на пол и раздавил каблуком серебряные осколки. Его погубила красота, красота и юность, которую он возжелал сохранить навечно. Если бы не они, его жизнь могла бы остаться незапятнанной. Красота была лишь маской, юность — издевкой. Да что такое юность вообще? Зеленая, незрелая пора, время бездумных порывов и нездоровых фантазий. Зачем он столько лет носил ее ливрею? Юность его и погубила.