Синица подумал, что, если снегопад усилится, к утру автобус окажется заметенным по самые двери, и испугался этой мысли: перспектива заночевать в этом промороженном насквозь железном гробу ему ни чуточки не улыбалась.

Он порадовался тому, что ждать до утра так или иначе не придется. Еще его радовало, что производить задержание будет не он. Честно говоря, он сомневался, что сумеет встать и сделать хотя бы пару шагов, не говоря уж о том, чтобы бегать, скакать, махать пистолетом, проводить приемы самбо и надевать кому-то наручники. Майор напоминал себе вмерзший в толстый арктический лед обломок кораблекрушения или, скажем, мамонта, похороненного в вечной мерзлоте на глубине пяти метров от поверхности. Какой прок от замороженного мамонта при задержании опасного преступника? Он, мамонт, может только ждать и наблюдать – веками, тысячелетиями... А задержание пускай проводят те, кому за это деньги платят. Мамонт, то бишь майор Синица, уже сделал все, что от него зависело; теперь он никак не мог повлиять на происходящее, и это тоже радовало, потому что майор здорово устал.

Подполковник Забелин, возглавлявший операцию, вздохнул, выпустив из ноздрей облако пара, прямо как извозчичья лошадь на морозе, и негромко сказал:

– Новый год скоро. Надо же, как время летит! Оглянуться не успеешь, а еще одного года как не бывало. Как думаешь, Синица, возьмем мы его сегодня?

Это было сказано сквозь зубы, но вовсе не потому, что Синица был зол или имел что-то против подполковника Забелина. Напротив, этот крупный, похожий на медведя в своем зимнем камуфляже, жизнерадостный и легкий в общении человек вызывал у него безотчетную симпатию. Юмор у Забелина был довольно непритязательный и где-то даже казарменный, да и сам Забелин был, как его юмор, тяжеловесен, непритязателен, предельно прост, а главное – стопроцентно надежен. Поговорив с ним пять минут, Синица все про него понял: с подполковником Забелиным можно идти в разведку.

Словом, Забелин, хоть и был омоновец, Синице нравился, и майор разговаривал с ним сквозь зубы вовсе не из-за дурного расположения духа. Просто, когда возникла необходимость что-то сказать, оказалось вдруг, что челюсти у Синицы свело от напряжения, которое требовалось, чтобы ими не лязгать, а замерзшие губы одеревенели и едва шевелятся. Даже язык у Синицы замерз и был холодный, как кусок говядины, только что вынутый из холодильника.

Повернув голову, Забелин внимательно всмотрелся в лицо Синицы, обрамленное заиндевелой ушанкой, и досадливо крякнул.

– Что ж ты молчишь, фрукт южный, ананас с хреном? Насмерть, что ли, решил замерзнуть? Сычев!

– А? – откликнулся с переднего сиденья водитель, который, по-видимому, относился к соблюдению субординации не более трепетно, чем сам Синица.

– X...