Опергруппа, срочно отправленная Синицей на дачу полковника Скрябина, обнаружила там еще теплый труп Павла Кондратьевича Чумакова, убитого одним выстрелом в лоб; группа захвата, вломившаяся в квартиру пенсионерки Розы Соломоновны Розенблюм, вообще ничего не обнаружила. Это были волнительные известия, но Синица думал о другом. Когда-то в молодости он долго учился читать по губам, думая, что это пригодится ему в будущем. Сегодня ему представился случай воспользоваться этим полузабытым умением, но никакого удовольствия Синица не испытал. Наоборот, теперь ему не давал покоя неразрешимый вопрос: что, черт возьми, имел в виду убийца, когда, глядя в глаза Синице своими черными линзами, произнес эти два слова: "жеваный мент"?

Накануне стояла оттепель, но с утра подморозило и снова пошел снег. Он был мелкий, как сахарная пудра, и малейшее дуновение ветерка вздымало его в воздух, закручивало миниатюрными смерчами и сбивало в маленькие белые барханчики, красиво выделявшиеся на фоне вчерашнего наста, тоже белого, но уже с сероватым оттенком. На этом фоне черные ветви и траурная зелень еловых лап, местами проглядывавшие из-под снега, смотрелись особенно контрастно, а когда над лесом начали сгущаться ранние сумерки, картинка сделалась точь-в-точь как на экране черно-белого телевизора. Иллюзия была бы полной, если бы не мороз. Мороз был жесткий, сухой и колючий; к вечеру он окреп, и Синица в своем потрепанном кожаном реглане и легкомысленных сочинских ботинках начал замерзать по-настоящему.

Потихоньку коченея, не привыкший к таким экстремальным температурам, Синица терпел эту пытку из последних сил, мысленно торопя стрелки часов, которые как будто примерзли к циферблату и, казалось, совсем перестали двигаться. В последний раз Синица видел настоящую зиму, когда тянул срочную службу в ракетных войсках стратегического назначения. Это было очень давно; пожалуй, в данном случае слово "давно" далеко не исчерпывающим образом описывало истинное положение вещей – Синице казалось, что это было в прошлой жизни, а может, и во сне, который теперь, через столько лет, вдруг решил повториться.

Свет в салоне микроавтобуса не включали из соображений маскировки. Из тех же соображений водитель не заводил двигатель, и постепенно температура воздуха в жестяной коробке кузова приблизилась к той, что царила снаружи. Дыхание вырывалось изо рта облаками пара, который тут же оседал инеем на воротниках. Синица нахохлился и опустил клапаны старой, запачканной маслом милицейской ушанки, которой ссудил его добросердечный водитель микроавтобуса.

Нижние края оконных рам снаружи на три пальца занесло мелким сухим снегом. На ветровом стекле снега было еще больше.