Пиво ему подали в поллитровом пластиковом стакане, скользком от выступившей на нем испарины. Стакан немедленно прогнулся и сделал попытку выскользнуть из сжимавших его пальцев; Синица негромко ругнулся и поспешно поставил его на высокий круглый столик под полосатым зонтом, с острой ностальгией вспоминая времена, когда пиво подавали в стеклянных кружках с удобными ручками. Тогда эти кружки казались привычными и успели порядком поднадоесть, и лишь теперь Синица понял, что на самом деле у них была очень красивая форма и пить из них было не в пример приятнее, чем из этих вот пластиковых штуковин. Синица понимал, что такая посуда гигиеничнее, но ничего не мог с собой поделать: одноразовые тарелки и стаканы неизменно наводили его на мысль о презервативах.

Всю последнюю неделю Синица был занят, как однорукий расклейщик афиш. Ему пришлось побегать по городу, хотя работать в одиночку, без оглядки на коллег и прокуратуру, оказалось намного проще. Никто не требовал от него улик и доказательств, и майор мог спокойно продвигаться вперед, полагаясь не столько на оставленные ловким преступником следы, сколько на собственные умозаключения.

Достаточно было поговорить с художниками на набережной, чтобы убедиться: гостиничный буян, лесопромышленник из Москвы Федор Мочалов и таинственный москвич, с которым Гамлет Саакян намеревался потолковать незадолго до своей смерти, – одно и то же лицо. История гибели Саакяна теперь была ясна ему во всех подробностях; кроме того, у майора появились кое-какие догадки, что в действительности произошло в развалинах старого маяка. Впрочем, последнее не имело большого значения: это был просто второстепенный эпизод дела, в результате которого к тому же город лишился нескольких отпетых бандитов. Да, лесопромышленник Мочалов чистил город, как лесную делянку; если бы кто-нибудь спросил у Синицы, тот ответил бы, что москвичу надо поставить прижизненный памятник на центральной площади. Один только Хачатрян чего стоил! Но, высказывая это мнение, которым, увы, никто не интересовался, Синица непременно добавил бы, что памятник памятником, а не миновать москвичу решетки и лесоповала не для отвода глаз, а по-настоящему – в натуре, так сказать.

Идя по едва различимому следу москвича, Синица убеждался: он имеет дело не с тупым наемником, не с быком, посланным столичной братвой, чтобы разобраться с зарвавшимися местными воротилами, а с настоящим мастером – если угодно, художником своего дела. Профессионализм всегда вызывал у Синицы уважение – еще бы, ведь ему так редко доводилось с ним сталкиваться! Но в данном случае Синица предпочел бы иметь дело с кем-нибудь попроще. На худой конец, его бы устроило, если бы этот Федор Мочалов хотя бы не так метко стрелял.