Его приятели не сказали и того: молча, один за другим они скрылись в башне. Костя напрягся в ожидании пальбы, грохота, огня и дыма, но изнутри не донеслось ни звука – наверное, в башне никого не было. Да там и не должно было никого быть, просто все эти военные приготовления почти убедили Костю в том, что перестрелки не миновать. Ему захотелось потрогать спрятанный под рубашкой револьвер, но он не отважился: кто знает, как отнесется Эдик к тому, что его заложник, оказывается, все это время был вооружен.

Сейчас было самое время выкурить сигаретку, но Костя слишком запыхался, карабкаясь в гору, да и солнце жгло немилосердно, как будто на дворе стоял август, а не октябрь.

Эдик неторопливо пошел к нему, ступая по россыпям угловатых камней легко и непринужденно, как по ровному асфальту. Автомат он нес в опущенной руке, и брезентовый ремень то и дело задевал верхушки сухой, пожелтевшей травы, пучками торчавшей из трещин в камне. Коричневая кожаная кобура четко выделялась на фоне белоснежных брюк.

– Ну что, уважаемый... – начал Эдик, подойдя поближе, но тут из развалин маяка выглянул один из автоматчиков и что-то сказал по-армянски.

В этой непонятной фразе Косте почудилось слово "Гамлет", но поручиться, что действительно слышал его, он не мог. Смуглое лицо Эдика дрогнуло и затвердело.

– Пойдешь со мной, – повелительно бросил он Косте, резко повернулся и, все ускоряя шаг, пошел, а потом побежал обратно к маяку.

Костя подумал, не побежать ли ему, пока не поздно, в другую сторону, уж очень нехорошо изменилось у Эдика лицо, но автоматчик все еще стоял в дверях и, упираясь одной рукой в косяк, с ожиданием смотрел на него.

Завьялов бросил растерянный взгляд на оставшиеся под кустом сумки, не зная, брать их с собой или не брать, решил не брать и нехотя пересек открытое пространство, отделявшее его от входного проема.

Когда его глаза немного привыкли к сумеречному, рассеянному свету, заполнявшему внутреннее пространство башни, он увидел голые грязные стены, исписанные десятками поколений туристов, засыпанный каменными обломками и каким-то мусором пол, остатки рухнувшего перекрытия над головой и ржавую, покореженную винтовую лестницу, уводившую в никуда и обрывавшуюся на высоте каких-нибудь трех или четырех метров от пола.

Несмотря на то что развалины недурно вентилировались, запах здесь стоял тяжелый, нехороший. В тишине слышалось деловитое жужжание мух. Одна из них опустилась Завьялову на потную щеку, и он с омерзением отмахнулся, как будто это была не обычная муха, а какая-то потусторонняя тварь, вроде тех, что показывают в фильмах ужасов.