Ветер в поднебесье продолжал трудиться – оставив лес в покое, он разгонял тучи, копившиеся с утра. Из прорех блеснуло солнце, и мир преобразился – утратив похмельную сумрачность, он засиял всеми красками чудесного июльского утра.

Руины, густо оплетенные плющом и диким виноградом, предстали в солнечном свете скорее символом торжества жизни над мертвым камнем, нежели напоминанием о бренности бытия. Торвен с любопытством рассматривал монастырь.

– Сюда бы гере Андерсена, – пробормотал он, морща лоб. – Ханс обожает древность. Глядишь, сочинил бы какую-нибудь «Лесную обитель», на манер братьев Гримм. Доблестному трубочисту является призрак монашки-грешницы…

– Андерсен? – Огюст вспомнил разговор с Дюма. – Его случайно не Жаном-Кристианом зовут, вашего Андерсена?

– Хансом Христианом. Вы знакомы?

– О нем в частной беседе упоминал один литератор. Я говорю о Дюма.

– Как тесен мир! Вчера я получил от Ханса письмо. Он сообщает, что господин Дюма дал согласие на переработку пьесы «Нельская башня». Осенью намечена премьера в Копенгагенском драматическом театре.

– Весь мир – театр, – Шевалье огляделся. Ветер утих, лес замер в ожидании. – Вы уверены, что мсье Эрстед появится?

– Абсолютно. Полковник – человек пунктуальный, – Торвен извлек из кармашка позолоченный «Breguet», щелкнул крышкой. – Мы прибыли раньше. До назначенного срока – еще четверть часа. Подождем.

Из-за кустов жасмина, разросшихся в проломе стены, объявились люди. Сперва Шевалье решил, что засада – дело рук Торвена, и был готов с ножом кинуться на своего спутника. Но миг спустя он узнал вожака – и проклял собственную беззаботность.

Пеше д'Эрбенвиль сильно изменился, и не только внешне. На лбу багровел уродливый шрам – памятка о злополучной дуэли; щеки покрывала недельной давности щетина. Рукава мятой, несвежей рубашки были закатаны по локоть, о фраке и речи не шло. В правой руке бретер держал обнаженную саблю.

У пояса болталась вторая – в ножнах.

Сейчас д'Эрбенвиль походил на разбойника с большой дороги или санкюлота времен взятия Бастилии. От лощеного кавалера, сердцееда и завсегдатая светских приемов не осталось и следа. Глаза горели лихорадочным огнем, язык поминутно облизывал сухие, растрескавшиеся губы. Дышал он тяжело, с присвистом, будто не ждал в тени жасмина, а всю дорогу бежал, преследуя добычу. Пахло от него, как от дикого зверя.

Позади бретера топтались двое громил – точь-в-точь горгульи с карниза Нотр-Дам.

– Что вам угодно, господа?

От ледяной вежливости в вопросе Торвена замерзло бы и море. Опершись на трость, свободной рукой датчанин как бы невзначай расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Чтобы добраться до пистолетов, прикинул Шевалье, ему потребуется расстегнуть еще две-три.