Однако он не слишком преуспел на ниве самоубеждения.

Заперев дверь, надзиратели вернулись на пост. Смотритель ждал: куда теперь пожелает направиться гость? Но мистер Диккенс медлил. Он глянул направо, в один конец коридора; затем налево, в другой – и неожиданно запел. Голос у репортера оказался на удивление глубокий – с таким не в Ньюгейте, а в опере блистать!

Замолчав, репортер прислушался к эху.

– Что это? – испытывая неловкость, спросил смотритель. – Для очерка, да?

– Это ария Флорестана из оперы «Фиделио», – счел нужным пояснить мистер Диккенс. – Автор музыки – Бетховен.

– О чем опера, если не секрет?

– История всепобеждающей любви. Некая Леонора, переодевшись в мужское платье, под видом слуги Фиделио пробирается в тюрьму, где по ложному обвинению сидит ее муж Флорестан. «Любовный треугольник», козни начальника тюрьмы – он хочет тайно казнить заключенного… Короче, в сумраке подземелий Леонора узнает мужа по голосу и спасает его в последний момент. Тут прибывает честный министр и воздает всем по заслугам.

– Странно, – удивился смотритель. – Я был о немцах лучшего мнения.

– В тюрьму просто так не сажают! А если казнят – то по закону.

Уж кому-кому, а немцам это должно быть известно!

– Действие происходит в севильской тюрьме, – уточнил мистер Диккенс. – Двести лет назад.

– Тогда другое дело. От испашек с итальяшками всего ждать можно. Жаль только, что я ни словечка не понял…

– Ради вас могу на английском:

Репортер еще раз прислушался к эху.

– Продолжим осмотр? – удовлетворившись отголосками, предложил он. – Я, пожалуй, взглянул бы на отделение смертников.

Дождь по-прежнему лил, как из ведра, но ветер утих.

– Строение слева – тюремная церковь.

Кстати, сэр, я живу в доме, который к ней примыкает.

– Не стану напрашиваться в гости, сэр. А в церковь я бы зашел, если вы не возражаете.

– Хорошо, зайдем на обратном пути.

Они остановились перед коваными железными воротами. Мистер Диккенс внимательно наблюдал, как смотритель отпирает замок. Наконец ворота с лязгом отворились. Коридорчик с тусклой лампадкой, еще одна дубовая дверь – и перед людьми предстало Гиблое отделение.

– Здесь имеется общая камера, «одиночки» – для тех, кто ждет исполнения смертного приговора; и еще – Особая.

Для тех, чья судьба под вопросом. Вон она, слева. Особая, надо признаться, пользуется дурной славой…

– Там сейчас кто-нибудь есть?

– Есть. Но я не имею права распространяться об этом узнике.

– Понимаю, – кивнул репортер.

И разразился новой порцией оперы:

Из Особой камеры донеслось в ответ:

Голос заключенного не шел ни в какое сравнение с баритоном мистера Диккенса. Арестант безбожно фальшивил, компенсируя недостаток громкостью исполнения.

– Надо же! – изумился репортер.