В Минске меня зацепило… Прибыл после ранения.

— И вот теперь опять в строй?

— А в штурмовой батальон как определили?

Будет очень жаль, если такого парня ухлопают.

— А выдержишь после ранения?

— Все залечил, товарищ майор! Я знаете какой жилистый. Вы не смотрите, что худой.

— Не сомневаюсь, — невольно улыбнулся Бурмистров.

Рядом с субтильным мальцом стоял былинный детина с широким разворотом плеч. На выпуклой могучей груди скромно красовалась медаль «За отвагу». Хотя и без медали было понятно, что верзила из геройского рода-племени.

— Давно в строю, рядовой?

— С год, товарищ майор, — пробасил детина.

— За что медаль получил?

— Пушку из-под огня вытолкал, — добродушно улыбнулся красноармеец.

— Пушку? — не удивившись, переспросил Прохор. Такой и гаубицу может приволочь.

— Так точно, пушку! — браво отозвался солдат, выпрямившись, отчего сделался еще выше.

— Это хорошо, — одобрительно сказал майор. — Ты вот что, держись поближе к танкистам, если танк вдруг застрянет, так ты его подтолкнешь. Не оплошаешь?

В строю послышались сдержанные смешки, но солдат воспринял сказанное, как руководство к действию.

— Не оплошаю, товарищ майор.

— Не всякий раз такое пополнение приходится принимать. Теперь вижу, что в строю одни герои! Штурм форта «Виняры» начинается ровно в двадцать два часа, после пятнадцатиминутной артподготовки, а сейчас разойдитесь по местам.

С Михаилом Велесовым после взятия редута Бурмистров встретился только мимолетно. На эмоции сил не хватало. Перебросились несколькими фразами и разошлись по своим подразделениям. День был трудный. А следующий обещал быть точно таким же. Поэтому передохнуть не помешает.

Оставшись в одиночестве, Бурмистров решил написать письмо матери. Черкнул пару строк, перечитал, еще кое-что добавил, и как-то сразу на сердце полегчало, как будто бы он провел с ней краткий и откровенный разговор. А просьбы ее всегда сводились к одному: «Уцелей, сынок, вернись живым».

Прохор никак не выказывал своего настроения, для окружающих он оставался прежним неунывающим майором. Требовательный, всегда ровный в общении. Вот только душу нещадно царапали дурные предчувствия, и как от них избавиться, он не представлял. Через многое прошел, столько увидел ужасного и всякого дурного, а вот не мог припомнить, чтобы когда-нибудь столь скверно себя чувствовал.

В Сталинграде провел с первого и до последнего дня в самом пекле: рядом с ним убивало бойцов, а он, вопреки всякой логике, оставался в живых и даже не был ранен. Существовала какая-то твердая убежденность, что уцелеет среди этого хаоса. А тут приперло к самому горлу, да так, что хоть волком вой!

Подобную перемену в настроении Прохор без особого труда угадывал у своих бойцов.