Но хватает её совсем ненадолго. Неделя-полторы, а потом снова запой. А сколько ей надо? Стакан – и уже, считай, мертвецки пьяна. Я сбрасываю, наконец, эти чёртовы балетки, рассматриваю свои растёртые в кровь ноги без педикюра. Вздыхаю и крепко обнимаю маму за худые плечи. Она улыбается и прижимает мою голову к себе, как когда-то, когда я могла спрятаться от всего мира в её сильных руках. А сейчас должна так же спрятать её. Иссохшую, потерянную, со стянутыми в небрежный пучок поседевшими волосами. А ведь мама ещё совсем не старая. Ей же всего сорок пять, в этом возрасте женщины ещё цветут, снова выходят замуж. Но мама выглядит лет на пятнадцать старше.

Отца я совсем почти не помню. Так, вспышками далёкими. Мне было три, когда он нас бросил. Ему хотелось, чтобы жена вила гнездо и варила борщи, а мама тогда заканчивала мед. Чертовски уставала с маленьким ребёнком на руках. Отец же, работая дома, отказывался даже присмотреть за мной час-полтора, пока мама пыталась что-то успеть по дому. Я проводила много времени с бабушкой, но та рано умерла."

"Мне всегда хотелось, чтобы в моей жизни появился папа. Пусть другой, но чтобы был. Катал на плечах, покупал больших розовых пони, называл своей маленькой куклой. Чтобы, когда мне было двенадцать и Пашка с третьей парты дёргал за косу или прятал пенал, пришёл папа и, грозно сдвинув брови, предупреждающе посмотрел на обидчика, а я выглянула из-за его спины и показала Пашке язык. Чтобы в шестнадцать пристально и внимательно разглядывал, кто же там провожает меня до подъезда, а потом в тридцать, пригладив седые виски, взял на руки моего сына и разрешил подёргать за усы и тоже покатал на шее. Вот чего мне не хватало и не хватает по сей день. Мужчины в жизни, крепкого плеча, отца. Мама пыталась дать мне всё, но она сломалась, и теперь я в семье главная. А я не хочу. Не умею. Я не создана быть главной.

– Пойдём есть, дочь, – мама приглаживает за уши мне волосы, как часто делала раньше. – Иди сначала руки вымой.

Я захожу в небольшую ванную, облицованную ещё старым рифлёным советским кафелем, и смотрю в зеркало. Игорь прав – я не соответствую. Облезлая кошка, не иначе. Но дело даже не в не смоделированных бровях, не в ламинированных волосах, не в маникюре и не в отсутствии качественного мейка. Дело в глазах. Во взгляде. Разве у двадцатипятилетней девушки он должен быть таким потухшим, таким безжизненным? Разве эту пустоту когда-то полюбил Игорь?

Тяжело вздохнув, собираю волосы в пучок, смываю макияж и иду на кухню. Мы сняли с мамой небольшую квартирку в доме старой постройки. Сначала удивились, что так недорого, хотя не на самой окраине. Понятно стало, когда въехали.