По сравнению с оградой Нескучного сада это были сущие пустяки.

– Ну как, недурно? – с гордостью спросил Фандорин, показывая на противоположную сторону переулка.

Вид на Почтальонов дом и в самом деле открывался идеальный, но «удобнейшим» наш наблюдательный пункт мог назвать разве что завсегдатай мазохистического (если я правильно запомнил это слово) кабинета из клуба «Элизиум». За палисадником оказались густые и колючие кусты, сразу же начавшие цепляться за мою одежду и расцарапавшие мне лоб. Я закряхтел, пытаясь высвободить локоть. Неужели придётся сидеть тут всю ночь? – Ничего, – бодро шепнул Фандорин.

 – Китайцы говорят: «Благородный муж не стремится к уюту». Давайте смотреть на окна. И мы стали смотреть на окна.

Правду сказать, ничего примечательного я там не увидел-только пару раз по шторам мелькнула неясная тень. В других домах окна давно уже погасли, а обитатели нашего, похоже, спать не собирались – но это единственное, что могло показаться подозрительным. – А если четвёртая? – спросил я часа два спустя. – Что четвёртая? – Возможность. – Это какая же? – Что, если вы ошиблись и почтовый служитель никакого отношения к Линду не имеет? – Исключено, – что-то слишком сердито прошипел Фандорин.

 – Непременно имеет. И обязательно выведет нас к самому д-доктору.

Вашими бы устами да мёд пить, пришла мне на ум народная поговорка, но я промолчал. Прошло ещё с полчаса. Я стал думать о том, что впервые в жизни, кажется, потерял счёт дням. Что сегодня – пятница или суббота, семнадцатое или восемнадцатое? Не то чтобы это было так уж важно, но я почему-то никак не мог успокоиться. Наконец, не выдержав, спросил шёпотом:

– Сегодня семнадцатое?

Фандорин достал брегет, блеснули фосфорические стрелки.

– Уже пять минут как в-восемнадцатое.

День накануне был тёплый, да и вечер тоже, однако после нескольких часов неподвижного сидения я порядком продрог. Застучали зубы, онемели ноги, а надежды на полезный исход нашего ночного бдения уже почти не оставалось. Фандорин сохранял полнейшую невозмутимость – более того, за все время ни разу не пошевелился, так что у меня возникло подозрение, уж не спит ли он с открытыми глазами. Сильнее всего меня раздражало умиротворённое, я бы даже сказал благодушное выражение его лица, будто он сидел и слушал волшебную музыку или пение райских птиц.

Вдруг, когда я уже всерьёз начал подумывать, не взбунтоваться ли, Эраст Петрович, не меняя благостной мины, прошептал:

Я встрепенулся, однако никаких особенных перемен не заметил. В доме напротив по-прежнему горели два окна. Ни движения, ни звуков.

Я снова взглянул на соседа и увидел, что он ещё не вышел из сна, забытья, мечтательности – в общем, своего странного транса.

– Сейчас выйдут, – тихо сказал он.