– Некоторым из присутствующих здесь известно, кто я такой, – отвечал тот обычным своим тоном. – Очень рад, что могу проводить вас от имени тех, кто, в силу разных причин, не сумел сделать это сам.

– Ни слова больше… – Приветный взор над огромными усами обратился ко мне. – А отрок этот вас сопровождает?

Капитан кивнул, а я поклонился – и до того учтиво, что вызвал одобрительные возгласы присутствующих, ибо закоренелые злодеи, как никто, умеют ценить в юношестве скромность и благовоспитанность.

– Ладно скроен, крепко сшит, – сказал Никасио. – Пусть пригубит он из чаши сей как можно позже.

– Аминь, – отозвался капитан.

Тут мое появление приветствовал Сарамаго Португалец. Весьма поучительно для молодого человека, сказал он, шипя на португальский манер, присутствовать при том, как расстаются с этим миром люди, наделенные мужеством и честью, да еще в наши печальные времена, когда вокруг торжествуют бесстыдство и безнравственность. И если не считать счастья родиться в Португалии – а счастье это доступно не каждому, – то нет ничего лучше для просвещения, нежели видеть достойную смерть, общаться с мудрыми людьми, узнавать новые страны и постоянно читать хорошие книги.

За этим последовали новые возлияния, беседа становилась все оживленнее, и, когда Никасио захотелось напоследок перекинуться в картишки, Гусман Рамирес, малый молчаливый и угрюмый, извлек из кармана засаленную колоду и положил ее на стол. Стасовали, раздали; одни играли, другие смотрели, а пили все. Назначили ставку, поставили на кон деньги, и к Никасио Гансуа – случайно ли или оттого, что дружки решили порадовать его, – повалила карта, а с ней – и удача.

– Хожу, – сказал он.

Игра пошла своим чередом. Сарамаго Португалец сбросил трефового валета, его партнер пошел с короля, а третий игрок выложил бубнового туза.

Гансуа очень везло в ту ночь: он отходил целую масть, одной рукой сбрасывая карты, а другой горделиво упершись в бок. И только потом, сгребая выигрыш, поднял глаза на судейского:

– Не затруднит ли вас повторить последнюю фразу, а то я отвлекся?

Писец, почтя себя уязвленным, отвечал, что подобные вещи читаются только единожды и, раз так, придется приговоренному укладываться в дорогу, с позволения сказать, втемную, не вникая в суть и подробности дела.