Я с трудом приняла неизвестность, а это самое страшное для любого человека, поверьте, — Поднимаю на него глаза, — А теперь этот ужас вернулся.

Молчу о том, что я даже не могу похоронить Настю. Молчу о выгрызающем душу чувстве вины за то, что сдалась два года назад и прекратила поиски.

Его взгляд — утренняя изморозь. Ему совсем не больно, как будто мы говорим о постороннем человеке.

— Смею тебя заверить: я здесь ни при чем.

— Конечно, — соглашаюсь с ним, противореча себе, — вы же вышвырнули ее из своей жизни и забыли. Вам не пришлось проживать этот ад.

— Что ты знаешь о моем аде, Инга? — насмешливо спрашивает Марк Николаевич, складывая руки под подбородком.

Мне нечего ему ответить, да и незачем. Это все не имеет смысла. Я больше не семнадцатилетняя максималистка. Я не испытываю к нему ненависти, только неприязнь и непонимание. Как Настя могла прожить с ним больше пяти лет?

Встаю, не притронувшись к кофе.

— Спасибо, что уделили мне время.

— Инга, — окликает Марк Николаевич.

Поворачиваюсь. Он делает глоток кофе и смотрит мне в глаза.

— Будь осторожна. Кому-то снова нужно втянуть тебя в эту историю.

Иногда я просыпаюсь по утрам и сразу же тянуcь к телефону. Проверяю все мессенджеры и не понимаю, почему Настя мне до сих пор не ответила. Пялюсь в экран, пока не приходит мучительное осознание.

Я никому и никогда не пожелаю подобного ужаса. Иногда мне кажется, что моя душа разорвана на лоскуты.

Настя пропала четырнадцатого сентября.

Ее лучшей подруге, Мире Дмитриенко в тот день исполнялось двадцать пять лет. Красивая дата. В честь этого она собирала самых близких друзей на даче.

Она знала о расставании Насти с Марком и затяжной депрессии, но несмотря на это, очень просила ее прийти. Настя впервые за полгода вышла «в люди».

День выдался теплый и солнечный. Настя надела зеленое платье, ботинки на каблуке и красный плащ. Именно это описание стояло потом на листовках с заголовком «Пропал человек». Помимо этого, еще данные о росте, телосложении и цвете глаз. Следователь спрашивал меня об особых приметах вроде родинок, шрамов, татуировок. Я ничего не смогла ответить. Кроме неземной красоты, особых примет у моей сестры не было.

У меня до сих пор стоит перед глазами тот вечер.

Настя последний раз проводит расческой по всей длине волос, и наши взгляды пересекаются в зеркале. Депрессия измотала ее. Настя осунулась и похудела. Она откладывает расческу на комод в прихожей, надевает плащ и обнимает меня. Это было наше последнее объятие.

Как я могла ничего не почувствовать? Ведь беда всегда дает о себе знать: кошмарными снами накануне или маетой в сердце. Я же не чувствовала ничего.

— Люблю тебя, малыш. Вернусь на такси, не волнуйся. — Дверь за ней закрылась.