– Я знаю о Джонатане Рэндолле, потому что мне о нем рассказали. Мне известно, когда он родился и когда умрет. Я знаю, чем он занимался и чем еще будет заниматься. Я знаю о Сандрингеме, потому что… Фрэнк рассказывал мне. Он знал и о Рэндолле, потому что… он… о боже!

Я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок, и закрыла глаза, чтобы не видеть, как кружатся звезды у меня над головой.

– И Колум… он считает меня ведьмой, потому что я знаю, что Хэмиш не его сын. Я знаю, что у него не может быть детей. Но он решил, будто мне известно, кто отец Хэмиша. Я вначале думала, что это ты, но потом поняла, что такого не могло быть, и я…

Я говорила все быстрей и быстрей, пытаясь унять головокружение самим звуком своего голоса.

– Все, что я рассказывала тебе о себе, было правдой, – продолжала я, яростно кивая головой, словно уверяя в этом самое себя. – Все! У меня нет своего народа, нет истории, потому что и меня еще нет на свете. Знаешь, когда я родилась? – спросила я, подняв глаза.

Я знала, что волосы у меня в полном беспорядке, а взгляд дикий, но мне было все равно.

– Двадцатого октября в год от Рождества Господа нашего тысяча девятьсот восемнадцатый.

Ты слышишь? – обратилась я к нему, потому что он, не двигаясь, глядел на меня так, будто слова мои до него не доходили. – Я сказала: тысяча девятьсот восемнадцатый! Через двести с лишним лет! Ты слышишь?

Я уже кричала, и Джейми медленно кивнул.

– Я слышу, – ответил он тихо.

– Да, ты слышишь! – все так же бурно продолжала я. – И считаешь меня помешанной, верно? Ну признай, что именно это ты думаешь! Не можешь думать иначе, только так ты в состоянии объяснить себе… Ты не можешь поверить мне, ты не осмеливаешься… О, Джейми…

Я чувствовала, как гримаса боли исказила мое лицо.

Мне так долго пришлось скрывать правду, я понимала, что никому нельзя открыться, но вот теперь осознала, что могу открыться Джейми, моему любимому мужу, единственному человеку, которому я доверяла… и он мне не поверит, не может поверить.

Меня шатало, я оглянулась, ища опоры. Села на камень, опустила плечи и положила голову на руки. Долгое молчание наступило в лесу, такое долгое, что птицы осмелели и, перекликаясь одна с другой тоненьким писком, принялись носиться над поляной за последними насекомыми лета.

Наконец я решилась поднять голову. Может, Джейми попросту ушел, ошеломленный моими признаниями? Но он был тут и все так же сидел, обхватив руками колени, голова задумчиво опущена.

При свете костра волосы у него на руках сияли, словно медная проволока, но при этом встали дыбом, как шерсть на собаке. Он испугался меня.

– Джейми, – произнесла я, и сердце мое разрывалось от чувства полного одиночества. – О, Джейми…

Я снова опустила голову и сжалась в комок, вся сосредоточившись на внутренней боли.