— А, отпускник, — обрадованно сказал он, — гуляешь?

— А ничего, говорил, что заеду, вот и выбрал время.

— Ну, что стоим, пошли в дом.

— Пошли, пошли, посидим поговорим. — Голос начальника был неестественно весел. — Ты мне скажи, Данилов, — продолжал он, — отчего это в подъездах даже зимой котами воняет? Неистребимый московский запах. Я вот в тридцать девятом во Львове был, после присоединения, там этого и в помине нет. Я даже спросил одного поляка: у вас что, кошек нет? А он засмеялся и отвечает: они, мол, у нас иначе воспитаны. Культуришь-европеешь. Так-то вот.

Начальник говорил что-то необязательное совсем и веселое, но Иван Александрович уже не слушал его. Медленно поднимаясь по ступенькам, он думал о том, что всему хорошему приходит конец, о недочитанной книге на столе и о своем друге, живущем в Архангельском, к которому он хотел поехать завтра и немного погулять по бывшему Юсуповскому парку, походить по упругому льду павшинских прудов, посмотреть настоящую зиму.

— Дела, — ворвался в его мысли голос начальника, — поднялся на третий этаж… и одышка.

— Это от тулупа, — успокоил Данилов, — одышка у тебя еще в сорок первом кончилась.

— Что было, то было. Ведь подумай только, при моем-то росте я девяносто семь килограммов весил.

— Сейчас я как олень — поджар, мускулист и строен. Вчера в бане стал на весы — семьдесят девять. Фонарик засветить?

— Да нет, я уже. — Данилов вставил ключ в замочную скважину, повернул. — Прошу. — Он посторонился, пропуская гостя.

Данилов щелкнул выключателем.

— Да, — начальник оглядел коридор, — вещей-то у тебя не прибавилось.

— А откуда им взяться-то при наших деньгах? Да ты раздевайся. — Во внеслужебное время они звали друг друга на «ты», вернее, Данилов начальника, тот на «вы» называл только задержанных, считая это своеобразной этикой сыска.

Начальник снял полушубок, повесил папаху, и Данилов невольно залюбовался им, он был таким же, как в те далекие двадцатые годы. В гимнастерке, туго перехваченной ремнем, в фасонных галифе, в начищенных до синеватого блеска сапогах. Только голова его стала белой, появились ордена на груди, новенькие полковничьи погоны отливали серебром.

— Ну что уставился, веди, — улыбнулся начальник. И улыбка у него была все та же, молодая и чуть грустная.

— Куда пойдем, в комнату или на кухню?

— На кухню, только туда. Постой-ка, Данилов, у тебя там елка?

— Елка, — почему-то смутился Иван Александрович.

— Тогда, если можно, к ней. Я под елкой-то с молодых ногтей не сидел.

— Проходи в комнату, я сейчас по хозяйству.

— Это славно. Значит, успеем поговорить до ее прихода.

Готовя на кухне немудреную закуску, Иван Александрович думал о предстоящем разговоре, отлично понимая, что не принесет он ничего хорошего.