— Ну да, если ты попадешь в тюрьму, ты точно станешь центром внимания.

Мне нужен увлажняющий крем. Мне нужно, чтобы меня постоянно фотографировали. Я не такой, как обычные люди. Я просто не выживу, если у меня не будут брать интервью. Я могу жить только в естественной среде обитания — перед телекамерой. Мне нужно ездить по всей стране и давать автографы.

— Я пока оставляю тебя одного, — говорит Фертилити через дверь. — Тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

Я не могу быть как все.

В следующий раз я просыпаюсь в бреду, и Фертилити сидит на краешке моей кровати и втирает мне в грудь и руки дешевенький увлажняющий крем на нефтяной основе.

— Ну, слава Богу, — говорит она. — А то мы боялись, что ты не выкарабкаешься.

Фертилити смотрит по сторонам.

— Ты в шато Мэйплвуд с внутренним оформлением в средней комплектации, — говорит она. — Бесшовный линолеум в кухне, невощеный виниловый пол в двух ванных. Моющиеся виниловые обои с фигурным рисунком на морскую тему в сине-зеленых тонах.

Нет, шепчу я, я имею в виду, где вообще?

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

За окном пролетает знак: впереди объезд.

Я обвожу взглядом комнату.

Эта другая комната. Не та, в которой я засыпал. Под потолком идет полоса из обоев с танцующими слониками. Я лежу на кровати под пологом из белых кружев машинного плетения, стянутых розовыми атласными ленточками. На окнах — белые решетчатые ставни. На стене — зеркало в форме сердечка. В зеркале отражаемся мы с Фертилити.

Я говорю: а где особняк?

— Это было два дома назад, — говорит Фертилити. — Мы уже в Канзасе. Это у нас половина шато Мэйплвуд на четыре спальни. На сегодняшний день это лучшая из всех моделей готовых домов.

Что, и вправду хороший дом?

— Адам говорит, самый лучший, — говорит она, накрывая меня одеялом.

 — Поставляется в комплекте с постельным бельем, подобранным по цвету, с обеденным сервизом в буфете в столовой, лиловым сервизом — под цвет лиловой софы и кресел в гостиной. Даже полотенца в ванной — лиловые. Тут нет кухни, то есть в этой половине. Но я уверена, что и кухня тоже выдержана в лиловых тонах.

Я спрашиваю: где Адам?

Он что, совсем за меня не волнуется?

— Я рассказала ему, как все будет, — говорит Фертилити. — На самом деле он очень доволен.

Полог над кроватью раскачивается туда-сюда.

За окном пролетает знак: опасный участок дороги.

Меня раздражает и бесит, что Фертилити знает все.

— Я знаю, что тебя бесит, что я все знаю.

Я спрашиваю: а ты знаешь, что это я убил твоего брата?

Вот так вот просто. Правда вышла наружу. Моя исповедь на смертном одре.

— Я знаю, что ты разговаривал с ним в ту ночь, — говорит она, — но Тревор убил себя сам.

И я не был его любовником.

И я — это тот, кому она говорила свои непристойности по телефону. Я — тот самый голос на горячей линии.