– Насколько я понял, ваш отец его чуть не убил.

– Но ведь он тогда был пьян, – объяснила Кэти, а затем зажала рукой рот, сообразив, что сболтнула лишнего.

– Кэти! – сказал я громче и резче, чем хотел. На глазах у нее выступили слезы.

Теккерей налил себе еще рома. Я обнял Кэти за плечи. Она меня оттолкнула.

– Мой отец хороший! – Я повернулся к моряку.

– Иногда, когда он пьет, он об этом забывает, – продолжал я, – но в глубине души он хороший.

Однако, когда я произносил эти слова – и произносил искренне, – что-то произошло. У меня возникло странное чувство, что я больше не верю тому, что говорю. Я копался в памяти, ища счастливые детские воспоминания, но отца в них не было. Я убедил себя, что его изменило пьянство, но был ли он таким хорошим отцом, как мне того хотелось?

Теккерей провел рукой по своим все еще влажным волосам.

– Как я и говорил, – сказал он скучающим тоном, – я не знаю вашего отца. Твоя вера в него делает тебе честь, Итан. Уверен, что он на пути домой и что с ним все в порядке. Но не рассказать ли мне вам пока еще одну историю?

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но опоздал.

– О, я так на это надеялась, – сказала Кэти, захлопав в ладоши.

Бен и Питер Уиллис были близнецами. Они выросли на северном побережье Норфолка и знали его ручьи и болота так же хорошо, как линии и поры своей чумазой кожи – кожи, в каждую трещинку которой словно забилась грязь.

Бену казалось, что они с братом связаны невидимыми узами. Сколько он себя помнил, они всегда находились друг от друга не дальше, чем в десяти ярдах. Там, где кто-нибудь другой сказал бы «я», Питер постоянно говорил «мы». Он говорил «мы хотим есть» или «мы устали» и считал, что Бен чувствует то же самое, – к раздражению Бена, так оно всегда и оказывалось.

Бен никогда по-настоящему не был один. Он никогда не чувствовал себя отдельным, не зависимым от брата человеком. Как будто вместе они составляли единое существо, и без Питера он был не цельным, а только половинчатым.

Он ни разу не поделился этими мыслями с Питером; на самом деле, эта скрытность стала его протестом, ведь подразумевалось, что они должны рассказывать друг другу все. Бен скрывал свои чувства всегда, когда мог, и считал каждую затаенную обиду маленькой победой над тиранией близнецовости.

Но Бен не только не освободился от мысли о том, что навечно связан с братом, – он еще и помешался на идее, что они оба – противоборствующие стороны одной личности. Он поверил, что Питер – его корыстная, продажная и навязчивая часть, испорченная часть его собственной души.

С этим согласились бы немногие из тех, кто знал близнецов.