Первая - кому я опять в чем-то не угодила? Вторая - а кто это, собственно, так орет? И третья…

Чего Хованский от меня хотел-то?

На последнем вопросе я помотала головой, прогоняя чертового старосту из собственных мыслей. И даже соизволила вытащить один наушник, с любопытством уставившись на нависшую над моей партой Колобову - комсомолку, активистку и просто очень прилежную девочку. Которой, вообще-то, не положено знать те неприличные выражение, что сейчас прямо-таки светились на ее лице.

И блин. Чего я опять натворила, а самое главное - когда?!

- Белоярцева… - шипела разъяренной гадюкой Верка, сжимая в руке какую-то цветастую бумажку. - Как. Это. Понимать?!

- Эм… - я честно задумалась над этим вопросом. И не менее честно ответила, недоуменно пожав плечами.  - Что их чего понимать-то? Колобова, тебя наш декан покусал или опоздуны статистику группы портят? Или что?

Самое смешное, что мне действительно было интересно, что за фигня творится. Потому что особых косяков за собой я не помнила, профессорско-преподавательский гнев на себя не вызывала и даже с нашим куратором не спорила.

Хотя эта суетливая мадам в крупных, круглых очках умудрилась припрячь меня к оформлению стенгазеты. И я даже сама не поняла, как на это согласилась!

Мелькнувшая в сознание мысль едва-едва успела оформиться в целую догадку, когда Колобовой надоело ждать моего просветление. И она медленно, чуть ли не по слогам, с непередаваемой интонацией протянула:

- Ты, Белоярцева, это стихийное бедствие по какому-то непонятному недоразумению занесенное в мою группу, - фыркнув, эта королева ткнула мне несчастным листком в нос. - На, смотри! Твоих рук дело?!

А я что? Я посмотрела. И с некоторым недоумением поняла, что да. Моих шаловливых рук дело. Привычка делать забавные зарисовки во время усиленной умственной деятельности тянулась за мной еще со школы…

И пропадать не собиралась, явно. Особенно хорошо у меня это получалось, когда я волновалась или чем-то была впечатлена… Ну вы поняли, да? Последнюю неделю у меня был один повод. И для нервов, и для впечатлений, и для несчастной первой влюбленности.

- Верка, это не я, - тут же открестилась я от своей причастности, мучительно вспоминая, где и как могла это нарисовать. Вспомнила.

И почувствовала, как щеки залил румянец смущения пополам с диким желанием придушить того гада, что спер мои листочки. А еще мыслью…

Это че, Хованский видел? Это он из-за этой пакости меня искал? Ешкин кот! Нет, я понимаю, что везучесть у меня, конечно, ниже плинтуса. И даже признаю это! Но до такой степени я не позорилась класса так с шестого… Когда призналась мальчику на спор в любви, а он рассказал об этом всему классу.