Не могла волосы уложить, как прежняя горничная, что ещё при батюшке вашем служила. Вы Марису тогда сильно отругали, госпожа, да сказали, что накажете, а она на сносях была, да за ребёночка будущего испугалась. Вот и сбежала. А потом оказалось, что горничных и вовсе не осталось и меня перевели из прачечной вам служить.

Каждое слово Мии тупой иглой вонзается мне под кожу. Что же я за монстр такой, что готова была наказать беременную женщину? Пытаюсь представить, что отдаю приказ наказать живого человека и меня едва не выворачивает от ощущения накатывающей тошноты.

— Вам плохо госпожа? Вот, погодите, здесь лекарство. Выпейте, пожалуйста.

Послушно вливаю в себя терпкую жидкость, стараюсь дышать глубже и несколько минут прихожу в себя, собираясь с мыслями.

— Значит, прежде ты горничной не работала?

— Не работала, но убирать умею, за одеждой следить. И травы знаю, вы же потому меня и взяли, что я знахарству прежде училась да работала. И ванны, вон, умею делать с травами. Да вы только скажите, если что не так, я многому и научиться могу. Я очень стараться готова, потому как работа мне сильно нужна…

— Миа, остановись, я не собиралась выгонять тебя. Просто запамятовала немного.

— Простите, ваша светлость, вы после болезни совсем другая стали. Я никак привыкнуть не могу. Ах! — закрывает ладошками свой рот и таращится на меня испуганными глазищами. Потом бросается на колени, чем повергает меня в ступор. — Простите, простите, госпожа, не хотела я дурного сказать! Глупый мой язык!

— Да успокойся же! Разве я тебя ругаю? Но объясни мне, что ты имела в виду?

— Когда? — напряжённо замирает.

— Когда сказала, что я теперь другая. Миа, присядь рядом и не бойся, я не буду сердиться, но только, если честно ответишь, что именно во мне изменилось. Со стороны ведь виднее! — немного лукавлю, чтобы хоть как-то объяснить свои странные вопросы.

— Ну вы… стали больше… много больше улыбаться. Вы были… эмм… строже.

Миа сглатывает и начинает ещё больше нервничать.

— Сейчас мне очень хорошо у вас работается, спокойно, а прежде я всё время боялась.

— Гнева вашего, госпожа. И что прогоните.

— И часто, по твоему мнению, я гневалась?

— Так, каждый день, госпожа. А теперь и не наказываете вовсе. Где ж тут не радоваться?… Простите, я… вы сами просили рассказать, а я…

— Раз я сама просила, то нечего извиняться. А теперь объяснит вот что: ты прежде сказала, что тебе работа очень нужна. И наказаний, похоже, боялась меньше, чем того, что тебя выгонят. Почему?

Миа бросает настороженный взгляд, снова мнётся, потом вздыхает и всё ж таки рассказывает…

— Мать у меня в городе не ходит уже, а братьев и сестёр кормить надо, им пока тяжело самим на хлеб зарабатывать. А у вас жалованье шибко больше, чем в лавке травницы, — смущается служанка.